Чесночные баллады - Мо Янь

– Девушка… – Четвертая тетушка скривила рот, желая что-то сказать, но слезы лезли в горло.

Надзирательница вернула фуражку на голову и отозвалась:

– Ладно-ладно, ешь быстрее! Надо верить властям, мы хорошего человека не обидим, а дурного человека не упустим.

– Девушка… Я – хороший человек, отпустили бы вы меня домой… – плача, произнесла четвертая тетушка.

– Докучливая ты, старуха! – Надзирательница наморщила брови, в уголках рта у нее появилось по ямочке. – Не мне решать, оставлять или отпускать тебя.

Четвертая тетушка рукой утерла сопли, подолом рубахи смахнула слезы и поинтересовалась:

– Девушка, а сколько тебе лет в этом году?

Надзирательница вытаращила глаза и немедленно приняла лихой вид.

– Номер 47, нельзя посторонние вопросы задавать!

– Увидела я, какая ты красивая, и сердце так порадовалось, что захотелось узнать, – сказала четвертая тетушка.

– К чему тебе знать, сколько мне лет?

– Да ни к чему, я просто так спросила.

Надзирательница усмехнулась.

– Ну, двадцать два года!

– Ах, так ты одного возраста с нашей Цзиньцзюй, вы обе родились под знаком Змеи. От незамужней дочери моей, правда, толку особо нет, она и до половины тебя недотягивает… – сокрушенно заметила четвертая тетушка.

– Ешь скорее, как поешь – подумай о своих делах и расскажи нам все как есть, – заявила надзирательница.

– Девушка, скажи, а о чем мне думать-то?

– Будто ты не знаешь, за что тебя взяли?

– А откуда мне знать-то… – Четвертая тетушка скривила лицо и снова расплакалась. Непрестанно роняя слезы, она проговорила: – Сидела я дома, ела лепешки с красными соленьями, вдруг слышу, как за воротами меня кто-то зовет, открываю – меня хватают за руку, я от испуга закрыла глаза, а когда снова открыла – у меня руки блестели уже, сковали их… Дочь в комнатах плакала, у нее вот-вот ребенок появится, и скажу я вам по правде, не боюсь, что вы меня засмеете, у нее ребенок внебрачный будет. Я кричала, а участковые меня волоком потащили, еще там была дама участковая, повыше тебя, да лицом не такая красивая и сердцем не такая добрая, как ты, свирепая она, она меня несколько раз пнула…

– Будет-будет! – нетерпеливо буркнула надзирательница. – Ешь скорее.

– Девушка, проблемы тебе доставляю, наверно? – спросила четвертая тетушка. – Стольких людей вы у себя в участке еще не переловили, к чему вам такая старушонка, как я?

– Ты не ходила громить уездную управу? – бросила надзирательница.

– А, так это из-за уездной управы? – проговорила четвертая тетушка. – Я про это ничего не знаю. Есть у меня обида, мой старичок всегда был здоров как бык и никогда ничем не болел, так его раздавило под колесами насмерть…

Четвертая тетушка, всхлипнув, снова разразилась рыданиями и сквозь слезы заявила:

– Девушка… Есть у меня обида…

Надзирательница окликнула четвертую тетушку:

– Плакать у нас нельзя, и «девушкой» меня называть нельзя. Можешь называть меня «надзирательницей» или «начальницей», как они все.

– Сестрица мне про это говорила, дескать «начальство» это, а не «девушки». – Четвертая тетушка кивнула на уткнувшуюся носом в серую койку преступницу. – Я в возрасте, памяти совсем нет, все сразу забываю!

– Ешь быстрее! – проворочала надзирательница.

– Деву… Начальница… – Четвертая тетушка показала на лоснившуюся иссиня-черную булку и пиалу с супом на побегах чеснока. – А за еду платить не надо? Талон не нужен? [75]

Надзирательница, не зная, плакать ей или смеяться, проговорила:

– Ешь уже, денег нам не надо, талонов тоже. Ты, оказывается, не ешь, потому что боишься, что мы с тебя денег или талоны попросим!

– Девушка, а ты же не можешь знать: после того как мой старик умер, мои никчемные сынки поссорились, дом разделили, у нас и мелкой монеты не сыщешь…

Надзирательница повернулась и пошла прочь. Четвертая тетушка спросила:

– Девушка, а мужа ты себе нашла?

– Номер 47! Хватит, старая дура! – крикнула надзирательница.

– Ты прямо как моя дочь, все вы такие вспыльчивые, не даете вы старикам говорить, – заключила четвертая тетушка.

Надзирательница со всей силы хлопнула железной дверью. Цокали ее каблучки по проходу, пока не покинули его.

Под потолком в проходе скрипело что-то, похожее по звуку на старый жернов. Во дворе тюрьмы росли деревья, в которых стрекотали цикады.

Четвертая тетушка вздохнула, взялась за черную булку, поднесла ее к носу, понюхала, разломила, оторвала кусочек, макнула его в уже остывший суп с побегами чеснока, сунула в рот, в котором недоставало зубов, и принялась шамкать мякишем.

Женщина средних лет на койке напротив перевернулась, уставилась в потолок и глубоко вздохнула.

Четвертая тетушка спросила:

– Сестрица, может, поешь немного?

Преступница среднего возраста открыла потускневшие большие глаза, горько усмехнулась, покачивая головой, и тихо сказала:

– Все внутри давит, ничего не глотается.

Преступница среднего возраста съела только половину своей булки, а оставшаяся половина так и осталась лежать на сером квадратном столике. По ней уже ползало несколько зеленоватых мух.

Не прекращая есть, четвертая тетушка заметила:

– Эти булки делают из лежалой пшеничной муки, у них привкус плесени. Но даже такие они лучше обычных лепешек из жмыха.

Преступница среднего возраста ничего не сказала, уставила она оба глаза в серый потолок камеры и долго вообще не двигалась.

Четвертая тетушка доела булку, допила суп из пиалы и стала обоими глазами пожирать лежавшие на сером столике и засиженные мухами остатки булки. Наконец, четвертая тетушка неловко спросила:

– Сестрица, вижу, у тебя в пиале остались подтеки супа, жалко их оставлять. Может, я корочку от твоей булки оторву и все подчищу?

Преступница средних лет кивнула.

– Тетушка, доедайте вы все!

– Это твоя порция, я все не съем.

– Мне еда в горло не лезет, поешьте, тетушка.

– Тогда я съем за тебя. – Четвертая тетушка поднялась с койки, переместилась к серому столику, схватила уже загаженную мухами булку и объявила Преступнице средних лет: – Сестрица, это я не по старости такая прожорливая, просто жалко выбрасывать на ветер отборные зерно и муку!

Преступница среднего возраста снова кивнула. Из серых глаз вдруг выкатились две желтушные слезинки.

– Сестрица, вижу, что с тобой творится. Какое-то у тебя на душе горе? – поинтересовалась четвертая тетушка.

Преступница средних лет ничего не ответила, а слезы одна за другой полетели вниз с лица.

– Не мудри, – сочувственно сказала четвертая тетушка. – Тяжко живется человеку. Иногда думаю я: где это человеку живется лучше, чем собаке? Собаку люди накормят остатками со стола, а если остатков не будет – ей и дерьма хватит наесться. У собаки есть шерсть, так что она не печалится от нехватки одежды. А людям надо вечно хлопотать, чтобы было что есть, что носить, и