Чесночные баллады - Мо Янь

так вся жизнь в хлопотах проходит, а там уж и старость наступает. И хорошо еще, если удалось вырастить добрых детей. Если дети выросли недобрыми – только побои и брань терпеть будешь…

Четвертая тетушка тыльной стороной руки вытерла навернувшиеся старческие слезы.

Преступница среднего возраста отвернулась, спрятала лицо в одеяльце и громко расплакалась. Особенно лихорадочно трепетали ее плечи.

Дрожа, четвертая тетушка опустилась на кровать, подсела к Преступнице среднего возраста, стала похлопывать ее по плечам.

– Сестрица, ну чего ты так убиваешься? Не принимай ничего близко к сердцу – и все наладится. В этом мире не такие люди, как мы, заправляют всем. У каждого человека своя судьба, все предрешено еще до того, как мы родились. Суждено тебе быть чиновницей – значит, будешь чиновницей, уготовано тебе быть на побегушках – будешь на побегушках, и тут ничего не попишешь… И то, что нас, почтенных сестриц, заперли здесь, – это тоже по воле Владыки Небесного, он все заведомо подстроил. Здесь еще сносно, есть где спать, есть белье, кормят задарма, обидно только, что окошко тут маленькое, дышать трудно… Не бери в голову, а если совсем жить невмоготу – всякие можно способы придумать, как сгинуть…

Преступница разрыдалась еще громче. Стоявшая на карауле тюремщица сунула лицо в железное окно и громко распорядилась:

– Номер 46, плакать нельзя!

И провела еще ладонью по железной решетке в окошке.

– Нельзя плакать, слышишь?

Плач преступницы стих, только плечи все еще дергались.

Четвертая тетушка вернулась на свою койку, стащила туфли и села, скрестив ноги. По камере сновали мухи, от чего жужжание становилось то громче, то тише. У пояса ощущался зуд. Потянула четвертая тетушка руку, ухватила что-то копошащееся, к глазам поднесла – крупная серо-белая вошь. Между ногтями больших пальцев ее зажала четвертая тетушка и сдавила букашку в пластиночку. Четвертая тетушка помнила, что дома у них вши не водились, заподозрила, что это с белья в камере, сдернула одеяльце, посмотрела – по складкам в самом деле ползали вши. Четвертая тетушка вскрикнула:

– Сестрица, тут в белье вши!

Преступница средних лет промолчала, да и четвертая тетушка не стала ей докучать, а пододвинулась на попе к одеяльцу с намерением переловить насекомых. Давить букашек ногтями – занятие утомительное, вот четвертая тетушка и закидывала вшей к себе в рот, передних зубов ей не хватало, зато имелись задние коренные, помещала она жучков туда, хрустнет разок, пожует – выплюнет трупик. На вкус вши были приятно-сладкими, и четвертая тетушка увлеклась их смакованием, начисто позабыв все заботы, все тревоги.

Раздел второй

Четвертую тетушку потревожил звук рвоты Преступницы среднего возраста. Четвертая тетушка протерла притомившиеся до ряби от поиска вшей глаза, смахнула приставшую к губам шелуху от вшей. Шелуха тотчас же прилипла к тыльной стороне руки, и четвертая тетушка потерла ее о стену.

У преступницы были рвотные позывы, она широко открывала рот, но ничего из него и не выходило. Нацепив туфли, четвертая тетушка прошаркала к ней и, беспрестанно охая, принялась стучать преступницу по спине.

Преступницу среднего возраста еще какое-то время повыворачивало наизнанку. Наконец она рукой утерла нити слюны у уголков рта и обессиленно откинулась на койку, прикрыв глаза и тяжело переводя дыхание.

Четвертая тетушка спросила:

– Сестрица, ты не того?

Преступница открыла лишившиеся блеска глаза и пристально посмотрела на четвертую тетушку, будто не понимая смысл слов.

– Сестрица, я вот к чему: ты случайно не в положении? – уточнила четвертая тетушка.

У преступницы дернулся рот, она жалобно разревелась и плача голосила:

– Ребеночек мой… Мой Айго…[76]

– Сестрица, сестричка, не надо так, не надо, – стала ее урезонивать четвертая тетушка, – если у тебя какие-то невзгоды, поделись со мной, старушонкой, в себе такое держать нестерпимо…

– Тетушка… Мой Айго умер, мне приснилось, что он умер… Его избили так, что голову проломили, лицо залила кровь, и ой как лилась эта кровушка… Совсем недолго потребовалось, чтобы от пухленького, беленького мальчонки одна кожица осталась… Точно тельца вшей, которые вы грызете… Я его обняла, звала его, он и открыл глаза, сказал: «Маменька, мы к бабушке когда пойдем? У бабушкиной собачки щеночки уже родились? Шесть уродилось, еще глазки они не открыли. Упроси ты бабушку, чтобы одного из них мне оставили, хочу черного мальчика, не хочу девочку, девочки всегда мальчиков манят…» Мой Айго пошел с тем черным песиком на берег реки, щенку на шею повесили мы колокольчик, и все звенел он «динь-динь-динь»… У моего Айго щечки розовые, а глаза такие черные, что тени отражают… На склоне у реки все поросло цветами, есть там и гнущиеся книзу фиолетовые цветочки дикого баклажана, и бледненькие цветочки змеиного огурца, и желтенькие, как желток яйца, цветочки осота, и розовенькие цветочки мускусного абельмоша… Из мальчиков у нас дома – только мой Айго, вот он и ведет себя немного по-девичьи, цветы любит, набрал цветов фиолетовых, белых, голубых, красных, желтых, собрал их в пригоршню, под нос мне подставил. Говорит мой Айго: «Маменька, понюхай, вкусно пахнет или нет…» Я говорю: «Вкусно! Вкусно!» Мой Айго взял белый цветочек и говорит: «Маменька, присядь». Я спрашиваю: «Зачем тебе, чтобы мама садилась?» Мой Айго ответил: «Говорю же: присядь!» У моего Айго нрав мягкий, от одного его слова слезы наворачиваются на глаза. Ну я и присела поскорее. Мой Айго пристроил белый цветочек в моих волосах и говорит: «Маменька в цветах, маменька в цветах!» Я замечаю: «Мальчик мой, если и носить цветы, то лучше ярко-красные. Что это ты маме белый выбрал?» А мой Айго отвечает: «Беленький цветочек красивее красного». Я ему: «Мальчик мой, белые цветы на голове – плохой знак, люди их носят, только когда кто-то умер!» Мой Айго испугался, заплакал и говорит: «Маменька, ты только не умирай, даже если я умру – не умирай…»

И Преступница среднего возраста снова заревела.

Дверь в камеру распахнулась со скрежетом, на входе замер, придерживая ружье с прикрученным штыком, дозорный. В другой руке у него был белый листок. Дозорный прокричал:

– Номер 46, на выход!

Преступница среднего возраста прекратила реветь, но плечи ей продолжало сводить судорогами, а на щеках застыли слезы.

Рядом с вооруженным дозорным стояли двое полицейских в белом; слева – мужчина, в руках он держал отливавшие желтым сиянием, что золотые браслеты, латунные наручники; справа – женщина, небольшого роста, с широкой талией и большим задом, с заплывшими угрями лицом, мелкой шишечкой в уголке рта, из которой произрастало несколько черных волосков.

– Номер 46, на выход!

Преступница средних лет надела туфли