Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов

Вот добрались и до дома. Васька знал, конечно, что дед умер ещё весной, хоть мальчика и не брали на похороны. Но он всё время забывал, что деда нет и уже не будет — ему казалось, что тот просто уехал куда-то или ушёл в свой лесничий долгий маршрут. Вот и знакомый дом, и улица — всё как прежде. Казалось, сейчас дед выйдет навстречу, поцелует маму, защекочет, подхватит на руки Ваську и понесёт в дом. Но не вышел.

Они с мамой вытирали грязные сапоги о металлическую скобу возле крыльца, как вдруг услышали слабое мяуканье. На крыльце сидела дедова кошка, когда-то пушистая, а теперь мокрая, сделавшаяся от этого очень маленькой.

— Муська-гулёна, опять вернулась! — ахнула мама. Кошку после смерти деда отдали знакомым на другой конец села, но она всё время убегала в свой старый дом, ловила здесь мышей, жила под крыльцом — наверное, ей тоже казалось, что дед просто уехал на время и скоро вернётся.

Мама открыла тяжёлый замок, и они втроем шагнули в выстывший дом. Обычно Васька сразу начинал носиться по комнатам, проведывать свои любимые места: лез в этажерку с подшивками журналов, в заветный ящик комода, где перекатывались дробинки, похожие на горошины перца, и лежали стреляные гильзы охотничьего ружья, гладил чучело глухаря в прихожей, прыгал на упругой сетке кровати — и всё ему было весело, всё будто внове. Но теперь почему-то не бежалось. Тихо было в доме, совсем тихо. Васька даже испугался этой тишины. Словно всё здесь замерло и забыло, как это — звучать и двигаться. Воздух в комнатах стоял недвижим многие дни — никто не нарушал его слоёв, не наполнял движением. Никто не открывал дверцы шкафа, не ронял книг, не гремел заслонками печи, не скрипел половицами. И часы замерли, будто притормаживая время — давно их не заводили, они и забыли, как стучать. Даже любимая дедова картина над письменным столом вдруг показалась Ваське мёртвой. Поэт Пушкин стоял на берегу моря, за спиной его скала, а перед ним плескалась и разбивалась брызгами великая стихия. Дед говорил «витийствует», а Васька так и не понял, про кого это — про Пушкина или про море? Но даже само это слово было очень живым, и живыми были волны, и плащ развевался почти так же красиво, как у Человека-паука. А теперь на картине — нарисованный поэт, нарисованное море… Всё не так.

Но грустить было некогда. Мама помогла Васе раздеться и велела сушить Муську. Мальчик забрался на диван, закутал мокрую кошку в старое полотенце, усадил на колени и стал вытирать лапы, грустную морду… Муська не вырывалась, только вздрагивала всем телом — это холод выходил из неё постепенно, будто длинными волнами. Наконец осенняя промозглость в маленьком тельце истаяла, кошка распушилась и замурлыкала. Мама гремела чем-то на кухне, печка уже нагрелась, пахло жареной картошкой — дом наполнялся теплом и жизнью. Тягостное впечатление первых минут забылось. Васька тоже пригрелся на диване и стал клевать носом. Рядом сидели дед и поэт Пушкин, а чуть дальше, у стола, Росомаха в дедовых очках читал грустное и гордое стихотворение про анчар — или это было муськино мурлыканье?

— Василёк, да ты заснул, что ли? Просыпайся, с утра ведь ничего не ел, — мамин голос выдернул мальчика из мягкой дремоты.

Тело после короткого сна было уютным и неуклюжим. «Я, наверное, сейчас похож на Мишлена», — подумал Васька, вспомнив смешного человечка из рекламы шин. Мысль показалась ему забавной, он даже попытался изобразить, как ходит Мишлен.

— Ты чего косолапишь, как медвежонок? Иди, умывайся.

Поужинали картошкой с любимыми «поджарками» и солёными огурцами из дедовых еще запасов. Потом играли в домино, и Васька к месту — не к месту кричал «Рыба!» Мама смеялась как маленькая девочка — по-настоящему, а не как дома — и так же, как Васька, залезала в азарте коленками на стул.

Потом пили чай с пряниками. Вдруг погас свет — в Жуковке такое часто случалось. И стало совсем здорово! Они с мамой смотрели в окно, будто в телевизор — там, на тёмном экране неба, показывали приход зимы. Ещё утром кругом была осень, слякоть, грязина непролазная. А сейчас, к ночи, похолодало, и с низкого неба посыпалась невесомая крупка. Будто кто невидимый там, за тучами, чуткими пальцами присаливал землю первым снегом — чтоб сохранить до весны.

На оставшихся на ветвях крупных ранетках вырастали снеговые шапочки. Так и смотрели на неслышно ступающую зиму Васька, мама и гномики-ранетки в пушистых колпачках. Было уютно, грустно-приятно и немножко таинственно. Вот бы кто-нибудь из марвелов сейчас достал гитару и… Но в темноте комнаты Васька почему-то не смог различить знакомых силуэтов.

Всё равно хорошо. Вот бы всегда так…

— Мам, а зачем в город? Можно и тут жить. Как Санька. — Васька вспомнил соседского мальчишку, с которым играл летом. — И папа бы приехал. И Жучку к себе возьмём.

— Можно бы. Да такая тут глухомань… — задумчиво ответила мама. Она тоже хотела вернуться в Жуковку, где всё с детства так просто и понятно.

Васька опять почувствовал в её голосе ту городскую тоску, которая тревожила его и делала маму похожей на бестолковую снежинку в безветренную погоду. Мальчик сунул голову маме под руку, обхватил руками крепко. Она улыбнулась, ероша светлые волосы. «Странное слово — «глухомань». Будто здесь глухие Маньки какие-то живут», — удивился про себя Васька. И вот уже картинки заскакали перед глазами: Манька-старая носки вяжет на лавочке, Манька-средняя пироги в печь ставит, а девчонка Манька из подполья картошку достаёт…

— Мам, а эта вот… глухомань — это что? Лес?

— Ну, и лес тоже. Так любое глухое место назвать можно. Значит, далеко от цивилизации, от города.

— Это плохо?

— Да уж чего хорошего.

Васька задумался. Неправильное какое-то объяснение. Жуковка — хорошее село, и люди здесь хорошие, и природа. Деда вон сколько раз в другие лесхозы звали на работу — начальником, а не простым лесничим, а он из родной Жуковки никуда.

Глухомань… Мальчику представилось, что пелена снега обложила горстку жуковских домов невесомым ватным облаком, и не доходит сквозь него шум города, гул машин. И Интернета нет, и в телевизоре пять каналов всего. Вот поэтому, наверное, и говорят: «глухо». Но что-то манит сюда, не даёт забыть. Будто шепчет-зовёт кто сквозь снег: «Глухомааань…»

Спали с мамой на широкой дедовой кровати,