Свадебные люди - Элисон Эспач

что здесь все постоянно об этом спрашивают, пусть это и работа. Каждый раз словно ещё одна возможность потренироваться просить то, что ей нужно, — а раньше Фиби это давалось с таким трудом. «Мне необходимо поехать в тот отпуск в марте», — следовало сказать ей. «Мне нужно, чтобы сейчас ты чаще говорил, что любишь меня», — следовало сказать ей. Но это казалось унизительным. Потому что мужу не нужно было ничего: вечно занят, с ним всё совершенно нормально, вечно выходит из дома с миллионом бумаг в руке.

Но Карлсон ждёт, даёт Фиби время подумать, смотрит так, словно действительно хочет помочь, — и, может быть, хочет.

— Мне нужна зарядка для телефона, — говорит Фиби.

— Конечно, — говорит он. — Что-нибудь ещё?

— И пробка для ванны.

— Непременно, — говорит Карлсон. — Сейчас вернусь.

— Вы ведь не в CVS идёте? — спрашивает она.

Он смеётся.

— Нет. Просто вниз.

Ей нравится его тягучий южный выговор, и она думает: не звучит ли он, как Полин, добрее, чем есть на самом деле? Хотя, подозревает она, с большинством людей так, особенно с ней самой. Потому что Фиби не была доброй. Нет — Фиби просто изо всех сил старалась понравиться, даже Мие и мужу, даже после измены. Она вела себя как очень хорошая женщина из пьесы Ибсена, которая ждёт, что зрители вот-вот зааплодируют или ополчатся на неё. Объявят её ужасной женщиной или великой. Но в своих фантазиях она думала вовсе не добрые мысли. Всё время желала им обоим плохого.

— Вот, пожалуйста, — говорит Карлсон, вернувшись, и подаёт пробку для ванны и зарядку на латунном подносе. На этот раз она действительно смеётся.

— Забавные эти латунные подносы, — говорит Фиби.

— Нам положено, — говорит он с улыбкой.

— Откуда вы?

— Из Джорджии, но приехал из Южной Каролины, — говорит он. Работает в их тамошнем курортном отеле. Здесь только помогает, пока всё снова налаживается после ковида. — Людей не хватает.

— Что ж, благодарю за службу, — говорит она, и это так чрезмерно официально, что он смеётся.

Он отвешивает церемонный поклон.

— Всегда пожалуйста, дорогая. Приятного вам вечера.

Как провести приятный вечер?

Она ставит телефон на зарядку. Надевает пушистый халат. Наполняет викторианскую ванну. Распускает волосы. Расчёсывает их самой мягкой щёткой в своей жизни, пока небо розовеет.

Опускает в тёплую воду сперва одну ногу, потом другую. Открывает «Миссис Дэллоуэй». Доходит до самоубийства Септимуса и читает дальше, пока вода не остывает. Снова включает горячую и принимается мыться. Берёт душевую лейку — и мытьё оказывается куда менее романтичным, чем можно ожидать от ванны со старинной латунной арматурой. Пытается намочить волосы и случайно заливает весь пол.

— Дерьмо, — говорит она.

В конце концов она оставляет попытки красиво мыться в этой ванне. Оставляет попытки почувствовать себя героиней картины. Сейчас ей не обязательно быть красивой. Ей вообще никогда не обязательно быть какой-либо. Муж не смотрит. Отец не смотрит. Никто на самом деле никогда и не смотрел, кроме Фиби. Только Фиби ждала в темноте, чтобы в конце дня осудить себя за всё до последней мелочи.

«А можете попробовать по-другому? — спрашивал психотерапевт. — Иногда просто попытаться полюбить то, что вы в себе ненавидите?»

Тогда она не поняла вопроса. Не поняла, как можно любить себя. Не поняла, что люди вообще имеют в виду, когда говорят, что любят себя. По правде, она им не верила. Как можно любить себя? Как можно любить себя, когда знаешь каждую ужасную мысль, которая когда-либо приходила тебе в голову? Когда большинство вечеров заканчиваешь фантазиями о том, как муж трахает любовницу у стены? А иногда в этой фантазии есть и Фиби. Фиби смотрит и говорит мужу, что надо сильнее, сильнее, ещё сильнее.

— Это извращение, — сказала Фиби психотерапевту.

— Почему обязательно извращение? — спрашивает он. — Почему это не может быть просто вашим желанием участвовать?

— Ладно, значит, извращение и убожество, — сказала Фиби.

— Хотеть чего-то — не убожество, Фиби, — сказал он. — Это хорошо.

— Хотеть такого — нехорошо.

Но теперь она понимает, что он пытался ей сказать. Хотеть чего-то — правда хорошо, даже унизительного. Даже того, чего хотеть не положено, — например, Гэри, жениха. Потому что каждый раз, вспоминая, как сидела с Гэри в джакузи, она чувствует: как же ей повезло, что она жива. Не может поверить, что чуть не упустила возможность встретить его. Не может поверить, что чуть не выбросила своё тело. Это прекрасное тело, думает она и проводит пальцами по мягкому пушку, отросшему на ногах. По шраму на колене. По грудям, выступающим из воды, словно два гладких древних камня в океане. И это немного возбуждает её — просто смотреть на свою грудь, — и она начинает ласкать себя. Она всегда думала, что все эти оргазмы в воде, которые женщины испытывают в кино, — выдумка, но чувствует: уже близко, всё тело начинает дрожать, — и тут открывается дверь.

— Фиби! — кричит Лайла, входя.

— Господи, — говорит Фиби, так резко выпрямляясь, что вода выплёскивается через край. Она раскраснелась от горячей воды и жара оттого, что её застали. Но Лайла замечает только мокрый телефон на полу.

— Положи в сухой рис, и всё будет нормально, — говорит Лайла. — Уверена, Полин может принести с кухни. Хочешь, позвоню?

— Нет, — говорит Фиби.

Телефон Фиби не беспокоит. Куда больше беспокоит, как Лайла сюда попала. Но Лайла просто начинает говорить.

— Господи, не понимаю, как Гэри вообще может быть родственником Марлы, — говорит Лайла. — Ты видела, что она сегодня вытворяла? Честное слово, эта история с «Отпуском в стакане». Не знаю, зачем я вообще стараюсь быть с ней такой милой. И с Джус тоже. Они будто ненавидят меня! Наверное, и правда ненавидят. И ладно, я понимаю. Я охрененно богата. Знаю, это раздражает. Но я не хамлю людям. Я не сука, как Марла! И знаю, что нельзя так называть другую женщину, но что мне делать, если она просто сука?

Фиби смотрит с недоумением, как Лайла садится на маленький чёрный стульчик в ванной, который вдруг кажется поставленным здесь специально затем, чтобы Лайла могла на нём сидеть и называть людей суками.

— На коктейльном приёме она была ещё хуже, — говорит Лайла. — Я кашлянула, потому что водка попала не в то горло, а Марла посмотрела на меня и выдала: «Извини, но теперь уже нельзя вот так кашлять на людях». И я, конечно, промолчала. Потому что она будет моей золовкой. Мне с ней ещё всю неделю проводить. То есть, строго говоря, всю оставшуюся жизнь. Хотя мы же не обязаны вместе отмечать все праздники. Хэллоуин хотя бы нам оставят,