Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев

— А Терентьев чуть не разорвал… Светло еще было, и капитан хороший, обидно.

— Перестарался! Это часто…

Проснулся матрос. Завариваем крепкий чай, пьем прямо в рубке. Река впереди — будто канал, уходит далеко, прямо на юг. Берега высокие от лесу. Сосна, береза, ольха… Лес здесь красив даже голый — настолько густ, и тиха вода, и русло стрелой. Прямоугольник плота как впаян в середину водного зеркала. Слабы стали огоньки фонарей на плоту в дневном свете. Тонкие палочки подфонарников стоят прямо — неоспоримое свидетельство, что плот нигде не «гребанул» берега.

Капитан глушит двигатель, идет выбирать буксиры. Выбрал, спрыгнули мы на плот, и он, пошатываясь, пошел по бревнам, к хвосту плота — снимать на день фонари. Катер, тихий, стоит, прислонился бортом к головке плота. Несет потихоньку и плот, и катер. Матроса опять не видно, ткнулся, наверное, в кубрике, спит: на заре хорошо спится.

«А вдруг катер далеко отойдет от плота!.. А на катере все спят… И навалит и плот, и катер на берег… Или встреча вдруг — появится снизу судно…» На секунду мной овладевает панический страх, катер действительно отошел от плота, и мне туда уже не запрыгнуть…

Подошел капитан, поставил сзади фонари (все пять!), сел на бруствер[3] рядом. Катер опять потихоньку подносит.

— На берег не навалит?

— Нет, здесь участок прямой. Долго. С русла никуда не уйдем, середкой так и пойдем. Это — не Кокиль.

— Как по лоции это место?

— А никак. «Чайное плесо» мужики звали. С исстари это. А Кокиль — «табашное»: курить, нервничать, значит. А здесь чай пей, отдыхай.

Тепло, тихо. Туман еще прячется по кустам у воды, а по высоким вершинам сосен уж мазнуло желтой полосой солнце, с обеих сторон несутся ранние птичьи пересвисты. Где-то воркует тетерев… Все птицы празднуют весну, и это очень понятно нам: мы тоже празднуем — с первым лучом солнца празднуем свою победу над Кокилем. И место для этого как раз подходящее. «Чайное плесо…»

Мы сидим на самой головке плота, на бруствере, к которому прислонены пять закоптелых потушенных фонарей. Капитан уронил кудрявую голову на черные от масла руки, знает, что встречных катеров быть не должно: местные все вверху, идут только вниз, с плотами, а первые суда из Волги где-то еще далеко, километров за сто пятьдесят — двести. Он догадывается: эти десять минут и будут его единственным отдыхом за весь приплав плота, пока не поставит он его на ставеж у Мантуровского фанерного завода.

Я не шевелюсь, нельзя его будить, да и утро так чисто, так наивно-простодушны простенькие голоса пичуг, и воздух — хоть пей его, и от всего этого нет тяжести (даже после бессонной ночи) ни в голове, ни на душе.

Хлыст бруствера, на котором мы сидим, тянется поперек плота от борта до борта. Я знаю, что ширина плота двадцать восемь метров, и силюсь представить, как стоила эта сосна в лесу… Значит, высилась она там метра на тридцать два, не меньше. Увидеть бы такое!.. Может, глухарь на ней токовал еще прошлой весной, тоже древняя царственная птица, под стать дереву. И вот оно тут, прошло Кокиль, и на нем сидит маленький небритый капитан в залоснившемся кителе, подпер грязным кулаком безвольную голову. Спит.

«Как в игольное ушко проскочил», — вспоминаю его слова и лицо его опять вижу перед собой, глаза, широко и глубоко поставленные. Штурманские глаза, с хитрой искоркой, которая не гаснет даже в усталости. Пытаюсь вспомнить, как он ругался, но вместо этого вижу ночь, огоньки фонарей на изогнутом плоту и его самого, шныряющего через рубку с борта на борт.

Наконец берем фонари, переходим на катер. Днем рубка стала как будто просторнее. На столике под серой шапкой его лежит толстая замасленная папка — документы на плот. Смотрю кое-что: «длина плота — 240 м, осадка — 1,8 м, объем 4357 куб. м, пучков — 277 шт. Ответственный за приплав — Виноградов Венедикт Дмитриевич».

А на стене рубки в рамке под стеклом листок — «Судовая роль» называется. Там уж о всей команде сказано. Проставлен номер диплома капитана и год рождения — 1926. Район плавания — р. Унжа и р. Волга от Костромы до Горького. Механик (он же помощник капитана) — Лучков Александр (это тот, что болеет). Матрос — Лоскунин Анатолий… Вот и вся команда.

— Ты извини, что вчера накричал на тебя… Сам видел, как пролезали: тут самого себя облаешь не раз, — не отрывая взгляда от реки, говорит Виноградов.

— Ну что ты!.. Я ж понимаю, не первый день на реке.

— Это да-а… — улыбается он, — и не надоела тебе еще эта Унжа?.. Опять по катерам мотаешься.

— Значит, узнал ты меня?.. А вчера виду не подал.

— А то нет! Не узнал… Но ведь в Кокилях-то не обнимаются.

Часа через полтора Виноградов встал со стула, начал насвистывать и приплясывать за штурвалом. Сменщику его Лучкову стало еще хуже. Он лежит, не владеет правой рукой: штурвал держать не сможет. Наверное, в Мантурове ему придется сойти на берег, в больницу. И Виноградов насвистывает, борется со сном.

«В полночь будем в Мантурове. Он сдаст плот, поспит часа три-четыре, пока темно, и снова побежит за плотом…» — думаю я под ровное хлопотание дизеля и не замечаю, как глаза мои медленно смежает усталость.

Унжа так много сплавила на себе леса, что, говорят, дно у нее теперь сплошь деревянное. Сколько никем не измеренного труда, сил и жизней вложено в эту реку. Старожилы еще и сейчас помнят первые унженские плоты: каждый по пять целен[4] (метров сорок в длину), сплоченные и учаленные не проволокой и стальными тросами, как теперь, а еловыми вицами да деревянными канатами. Канаты эти надо тоже было сначала изготовить. Ранней весной или осенью рубили черемуховые вицы, распаривали их в бане, затем перекручивали для мягкости на вертале, плели веревки длиной во весь будущий плот… А уж после на деревянных самодельных станках скручивали из них жесткий и толстый, как полено, канат. Все лето лежал этот свитый в бухту канат в реке или озере, чтобы не пересох от жары. И только зимой взваливали его на сани, везли на плотбище, где и пускали в дело.

До глубокой осени затягивался унженский сплав. Лед появлялся на реке прозрачный и тонкий, самый первый, который зовут здесь «чирок», бревна и канаты обмерзали, скрипели в излучинах и на перекатах. Плыли не в одиночку, а караваном, плотов по пять зараз, по двое на плоту. С передним плотом шел опытный плотогон, хорошо знавший реку, следил и за задними, не велел