Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев

Нет, не Терентьев это был, а Артемьев на Д-42. Терентьев пришел вторым, а третьим оказался Виноградов на Д-53.

К полуночи подвалили все, и берег смутно заголубел от свежей краски бортов. Не было ни шума, ни оживления на катерах. Быстро, по-деловому походили по палубам, закрыли люки машинных отделений, плотнее захлопнули двери рубок, и вскоре один за другим кружочки иллюминаторов погасли: завтра чуть свет снова в рейс.

Тишина. Спущены флаги, приглушены двигатели. Только на мачтах недремлюще светят огоньки клотиков. Шумит в темноте река, набираясь силы, ручьи позванивают, стекая с яра, — весна движется рекой, пробивается вместе с катерами в лесистые, еще заснеженные верховья.

Утих, попритушил огни и город. И от этого ярче горят два окошечка в сплавной конторе. Здесь, пока капитаны спят, будут решать, кому из них на каком плотбище работать весну: кто будет буксировать плоты, откуда; кто останется на вспомогательных работах… До конца весеннего сплава пробудет здесь диспетчер Галина Лапина. Этой ночью она вместе с главным инженером Мантуровской конторы и местным диспетчером распределит весь флот. Вспомнят они, кто и где из капитанов работал в прошлые весны, кому какое плотбище и какой участок реки лучше всего знакомы… 35 лет на сплавной Унже Галина Лапина. Ей все давно знакомо до мелочей: и река, и люди, и дело. Она здесь и останется за старшего по флоту. А главный инженер уйдет завтра вместе с катерами на всю весну к верховным плотбищам: завтра начнется сплав.

Удивительно пробуждаются лесные реки! Пусть река бежит из лесов к югу, пусть уносит свои воды в тепло, но ледоход на ней начинается с севера. С верховий. С самого потаенного в дремучей лесной тиши подснежного ручейка.

Сугробы еще по чащобам метровой глубины, еще морозы прижимисты по ночам — а уже ледоход! Скопившаяся прозрачно-зеленая снежница волной накатывается на иссушенный морозами лед, подмывает его, отдирает вместе с землей и травами от берегов, взламывает и мнет, увлекает вниз…

С победным ледяным звоном ревет в промерзлых крутоярах отчаянная речушка, лижет обнаженные корни сосен, гнет в одну сторону затопленные кусты. Все! — не устоять теперь и большой реке. Ледоход!

Скоро и величаво буйное шествие льда мимо притихших лесов. Взыгравшая на воле вода пенится, как на дрожжах лезет из берегов, устремляется в снеговые ложбины, выкатывается на поймы — все хочет заполнить собой, все утащить вниз. Вместе со льдом и разным лесным хламом она стапливает в поймах, снимает с суха пучки, плоты зимней сплотки, боны…

Вот тут и начинается весновка! И раньше всего на малых, верховых, реках. Бригады сплавщиков уходят на эти реки к своим отдаленным плотбищам еще по зимнику. Добираются автобусами, поездами… А по лесному бездорожью многие версты одолевают пешком. Идут лишь в ранние утренние часы, пока морозец, пока дорогу не развезло. Уставшие приходят они в свои старки и заводи. В знакомых по прошлым весновкам бараках уж протоплены печи, вымыты полы, заправлены койки. Ошкурены заготовленные с зимы шесты для багров, завезен такелаж, продукты… Все здесь готово к их приходу.

Так должно было быть и на Виге. Из Мантурова ушли туда прямым ходом два катера. Наш катер пробирался третьим.

Чем дальше, тем у́же, безлюднее становится река: кусты подходят к самой воде; оба берега — ровная покатая луговина, а течение уже журчит и как будто скатывается с пологих луговин к нашему катеру. Одни мы шумим тут на всю реку.

Наконец клином вдается в самую сердцевину реки лес. На самом мысу несколько деревьев срублено, стоит красная веха — судовой знак. Вот тут и кончилась Унжа! Почти на четыреста километров забралась она в леса от Волги, Ивановскую и Костромскую области прорезала. Здесь уж Вологодская. Направо теперь будет Малая Унжа, а налево — сама Вига.

И сразу же на Виге плоты. Зачаленные за деревья, они стоят возле обоих берегов, загородив нам путь. Течением отнесло их на середину реки, вода за ними завивается воронками… Это и есть одно из самых дальних по унженскому бассейну плотбищ. Потемневший сарай у самой воды, оттуда скипидарно пахнет смолой. Значит, тут такелажка — хранятся троса, цепи-волокуши, проволока и секционки — все, чем учаливаются и крепятся плоты.

Воздух здесь тонок и как-то особенно чуток. От берега ведут в глубь леса жиденькие жердяные мостки с перилами. Они высоки, и внизу сухо: вода мала нынче, а обычно все тут заливает, и вода доходит, говорят, вон до баньки. В сумерках тяжелой усталой походкой уходят с реки по этим мосткам сплавщики, бросают багры к углу барака и идут в столовую, а потом спать.

В темноте белеют стволы берез, как-то особенно поспешно тарахтит в этом березняке передвижная электростанция в вагончике. Идешь мимо нее дальше, на освещенные окна за путаницей ветвей, и оказываешься на поляне, со всех сторон окруженной ночным лесом. Разузнавать, что и где, некогда, идешь в первый же барак, спать, потому что в одиннадцать часов движок глушат, и сразу глубокая ночь выходит на поляну из леса. И воцаряется первобытная тишина, томительная, протяжная, и всю ночь чудится, будто бы таинственные шорохи и всхлипы просачиваются из леса сквозь бревенчатые стены… Когда переломится ночь, в болотине за поляной начинает токовать глухарь; в тихую погоду, если выйти из барака до свету, его можно услышать.

А в пять часов уже совсем светло, леса наполнены птичьим звоном, и сплавщики все на ногах. Еще не отойдя как следует ото сна, они идут в столовую, но всем сразу там делать нечего. Поэтому многие сидят на ступеньках, курят, откашливаются. Кто-нибудь начинает пересаживать багор, с переливом звенит тонкая сталь топора. Рыжий сплавщик, парнишка, подманивает молодого барана, берет его за рога и начинает бороться. Хозяин овец каждое утро ругает парнишку, но каждое утро все повторяется снова, и баран все охотнее принимает вызов, видимо, и ему нравится эта зарядка…

В столовой один стол, дощатый, длинный, от стены до стены. Три совсем молодых девчонки — практикантки из Судайского училища — с трех часов ночи при керосинке начинают готовить. Сами таскают дрова, воду из колодца: сплавщики так «урабатываются», что забывают помочь им. И они жалуются: «Прокорми-ка целую сотню здоровых мужиков, четыре сплавных бригады!» В комнатушке, где живут практикантки, размещается и медпункт, но сюда редко кто заходит. На весновке болеть некогда, разве палец кто поранит тросом и забежит мимоходом. Медсестра Шура встает вместе со столовскими девчонками и хлопочет с ними у кухонных котлов почти круглые сутки.

Когда-то здесь был поселок. Анфиново назывался. Двенадцать домов было. А