Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев

растягиваться. «Держись луговой! — слышалось в ночи. — Держись горной!.. Одерживай!» Но если все-таки кто-то терпел аварию, с каждого плота выезжали на специально приготовленных для этого случая плотиках-кобылках на помощь.

В сильный ветер, чтобы не разорвать плоты и не растерять лес по реке, выезжали с орачо́м[5] на берег, пахали этим орачом песок и луговину — останавливали плот, зачаливались, ожидали затишья.

Потом на реке появились беля́ны[6], гуся́ны[7], и со́ймы. На соймах уходили вплоть до Астрахани. Отправившись ранней весной, только к сенокосу едва успевали вернуться домой: плыли тише течения. Соймы — самые большие плоты, уходившие из Унжи самосплавом. На них и жилье было внушительное — настоящий рубленый дом с окнами и крышей конем, и мостик ходовой был, как на судне, потому что вел сойму лоцман, а остальные 15—20 человек ему беспрекословно подчинялись. Управлялась сойма вручную, через ворот, щитами и лотами.

Хорошим сплавщиком, как хорошим моряком, или, скажем, геологом, нельзя стать сразу. Тут нужны годы, а более того — среда, окружающая сызмала. Признаться, не так уж часто случается плыть сплавщику через реку на двух несвязанных бревнах, однако уметь должен. Бывают удальцы, и на одном стоя переправляются.

Но одна ли тут удаль? Скорее всего навык, с детства полученный. И по сей день дети сплавщиков, как и сами они когда-то, босиком бегают по бревнам с берега на берег, окуней удят в шалманах, реку переплывают на спор по семь-восемь раз кряду… А в четырнадцать — пятнадцать лет уж идут работать — катать участки. В летнюю жару, когда войдет река в меженный уровень, много на ее пологих песках обсыхает лесу. И надо его разобрать, по бревнышку скатать в воду. Целый день по раскаленному сыпучему песку катят и катят сплавщики бревна в реку. Труд этот и по сей день нельзя облегчить никакой техникой.

В 1913 году по Унже ходил всего один катер «Мельник», носивший позднее имя «Главлес». Отработал он на сплавной Унже более полувека. Никто уж не помнит теперь первого капитана этого катера, а последний — Аристов Алексей Михайлович — и сейчас плавает по Унже.

В Унженской сплавной конторе сосредоточен нынче почти весь сплавной флот реки. А потребность в нем, да и возможности, появились особенно после пуска Горьковской ГЭС.

Сейчас эта сплавная контора имеет около полусотни катеров, два сухогрузных теплохода, пассажирский теплоход для перевозки рабочих, множество плавучих погрузо-разгрузочных кранов самых различных марок: «Ганц», «Астраханец», «Рижский»… Козловый кран для быстрой загрузки барж лесом, плавучие самоходные ОСЛ (озерные сплоточные лебедки), гидроперегружатель, множество брандвахт, барж.

В затоне поселка Дорогиня первоклассные ремонтные мастерские, где двигатели проходят далее капитальный ремонт. Сколько стационарных лебедок работает на запанях, ускорителей для плывущего леса, новейших сплоточных машин с гидравлическим управлением!.. Рейд генеральной запани горит летними ночами, как большой город, — не одна тысяча людей работает здесь круглые сутки в разгар молевого сплава. И сутками до глубокой осени плывут и плывут от запани плоты.

А первый плот с Унжи уходит ранней весной. Сразу, лишь вскроется река.

Как памятно это время! Время моей работы механиком в дорогинском затоне. С каким нетерпением ждали мы все начала навигации! Поселок готовился к ней будто к празднику. Накануне в чисто прибранном клубе устраивали собрание: подводили итоги зимнего ремонта, говорили о предстоящей воде, винтах, перекатах… Вспоминали случаи из прошлых весновок, выступали старики, молодые… Однако вспоминай, не вспоминай — одинаковых весен не бывает.

Нынешняя весна началась тоже необычно: слишком рано.

К ледоходу я оказался в родном дорогинском затоне. Через два дня был уже вот в Кокиле, теперь плыл с Виноградовым вниз, а мне надо было в самые верховья, чтобы потом пройти с плотами по всей Унже. Раньше, когда я работал в низовой конторе, я видел в основном жизнь гензапани — в устье. И судил обо всем сплаве, конечно, со своей профессиональной точки зрения, как средней руки механик. Что делалось в верховьях, как, представлял смутно. Особенно — в давние времена. Да и кто знал, к примеру, что делали катера на весновке лет двадцать — двадцать пять назад, если уходили они одни, без диспетчера, без капитана-наставника. Где работали, у кого, сколько времени?.. Все это было покрыто дымкой речной романтики. Нынче я решил твердо: забраться в верховья, посмотреть все самому.

Я опять оглядываюсь назад, на огромные хлысты бруствера — и меня неудержимо тянет туда, где формируют плоты, где река сжата с обеих сторон вот такими лесами. «Какая там сейчас горячка! Окутываются дымом катера, прыгают по бревнам сплавщики, ревут, залезая гусеницами в мутную воду, трактора… Там не знают покоя ни днем, ни ночью — там делают плоты. Вот эти самые, которые с великим риском ведут капитаны через все перекаты, проносы, Кокили…»

Только к полудню показался первый встречный катер. Мы помахали возле своего борта белым флажком-отмашкой — встречный сбавил ход.

Я перешагнул леера, ступил на новую палубу — и так отправился в Вигу.

Шел уже четвертый день навигации — шестнадцатое апреля. На катере из пассажиров я был один. Лесные берега бесконечно менялись и все-таки были бесконечно однообразны… Плыть же мне предстояло еще долго: лишь к ночи мечтал я добраться до места.

Удивительно затягивает река, когда поднимаешься к ее истоку. Становишься как-то мягко-спокоен: непрестанное движение воды и лесов навстречу завораживает, заманивает вглубь. Всю дорогу только вода и лес. Иного мира давно уже с тобой нет, и память неохотно возвращается туда… Встретится изредка на берегу крохотный домик у самой воды. Пристанешь, зайдешь в него, а там по ослизлому замшелому желобу бежит ключ-вода. Наберешь ведра, прислушиваясь к воркованью ручейка, выйдешь, оглядишься кругом. Старик, как привидение, стоит над тобой, там, на самом верху горы. Старик-лесовик. У него борода широкая, сивая. И весь он какой-то приземистый, сизый — не нынешний. Глядит непонятно куда: на тебя ли, на леса ли за реку. О чем он думает, чем живет? Может, сын у него работает на сплаве или внуки… Крикнуть бы ему, спросить, но ведь не ответит. Наверняка нет: и так все понятно — вот река, сплав на реке. Значит, беги скорее туда, куда тебя направили люди, исполняй свой долг. А зачем пустословить, тут даже сама природа молчалива и сосредоточенна в своем извечном деле. Значит, и люди; значит, и ты будь таким.

Плывешь дальше.

Изредка шли нам навстречу плоты, буксируемые катерами.

— Это все из Понги ведут, — определял капитан.

— А из Виги? — интересовался я.

— Из Виги пока не видно. Вигский плот сразу узнаешь…

По чему «вигский плот сразу узнаешь» — это мне пока было не