Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев

Еще в Дорогине, когда караван выходил из затона, я решил вести дневник. Но сделал всего одну запись. Теперь у меня было время продолжить. Я спустился в кубрик, достал тетрадь, нашел ту первую запись:

«13-е апреля. Затон Дорогиня. Пасмурно, тяжело светает. Зябко. На берегу полно людей, все спешат: несут спасательные круги из малярки, двое волокут по песку винт, кто-то побежал домой… Из поселка все тянутся сгорбленные фигуры, несут на спинах тяжелые рюкзаки.

Возле причальной стенки, наверное, вся полсотня голубых катеров: нынче голубая краска. Двадцать катеров вчера вечером взяли полную кладку солярки и масла, сигнальные ракеты, запасные винты, погрузили троса и волокуши для плотов, продовольствие, питьевую воду… Сейчас им выходить. Ухожу с ними и я.

Возле караванки, маленькой бревенчатой будочки на песке, мерзнет, ожидая торжественного момента, школьный духовой оркестр.

Учительницы — тут же. Рядом с ними, на самом высоком месте, руководство транспортного участка: механики, мастера, технорук и с мегафоном на груди начальник участка Виталий Блохин.

Семь часов. Уже светло. Катера осторожно отходят от причальной стенки и, расталкивая льдины, выстраиваются по затону в кильватер. На головном судне диспетчер Галина Лапина, на замыкающем капитан-наставник Виктор Семенов. Наш катер второй за головным. Начинается последняя поверка. Блохин через мегафон запрашивает каждое судно… Он на память знает каждого капитана и матроса. И Унжу знает. Как капитан исходил ее всю лет 10 назад сам. Все перекаты, проносы, заводи — все помнит.

Пора… Ребятишки вразнобой, но с большим подъемом рванули «Варяга». Катера завыли, вода забурлила, и мы тронулись. С берега махали прощально, пока мы не обогнули речной мыс. Вывернувшись на стрежень, караван начал набирать настоящую скорость.

Подуло весенним холодом, загнало меня в кубрик. В кубрике еще не прибрано. Влажно, пахнет непросохшей краской и соляркой. Сапоги, фуфайки и форменный китель — все валяется в одной куче на диване. На другом диване стопа простыней и продукты в двух наволочках: хлеб, консервы, чай, папиросы. Все наполовину высыпалось из наволочки к валику дивана. Команда наверху: в рубке. Катер дрожит мелкой дрожью, иногда начинает тонко вызванивать печная дверка и так же неожиданно стихает.

Идем час. Встречного льда пока нет. Катера жмут на обгон, затонский порядок давно нарушился. Три катера, которые придут в Мантурово первыми, получают премию. Такова традиция. 150-километровый прогон — первое испытание катерам после зимнего ремонта, многое зависит и от умения капитана. У них, капитанов, свое на уме: кто первым придет в Мантурово, тот и плот первым поведет. А за весенние плоты платят хорошо.

10 утра. Проходим Доманское озеро. Серой громадой темнеет в голом дубняке длинный приземистый барак. Вспоминаю, лет 15 назад весновал здесь с бригадой Николая Морозкова, жил в этом бараке. За 12 дней сплотили девять плотов. Был здесь и в позапрошлом году вместе с мастером Максимовым. Сторож в бараке все тот же, крупный старик. При нас жаловался, ругался, что не дают ему лесу на баню. А баня нужна: они живут тут с женой круглый год. Каждой зимой он заготавливает по нескольку сотен шестов для сплавной конторы. Угощал нас бражкой, в дорогу дал щуку. Просил помочь выхлопотать лесу. Я не придал тогда значения его обиде, ворчливости, а все оказалось очень серьезно. После уж узнал я, что он старый сплавщик, сорок лет отработал в сплавной конторе, был главным инженером, но погубило образование (точнее — отсутствие его). Практик. Выйдя на пенсию, стал сторожить. Тогда и приехал на должность главного совсем молодой — после академии — инженер, к тому же заядлый рыбак.

Сначала они подружились со стариком. Молодой инженер часто приезжал к сторожу. Спрашивал по работе, рыбачили вместе. Рыбу старик ловил на удивление всегда удачно, и молодого постепенно начало заедать это. Пришло время — разругались по-настоящему. А когда старик попросил себе лесу на баню, тогда главный и решил показать ему свою силу. Но старик тоже не сдавался, бился за свою правду: писал, хлопотал… Главный же, как бы в шутку, пугал его рыбинспектором, обещал уволить из сторожей… В общем, сживал.

Этой зимой написал мне Максимов письмо, и я узнал, что сторож сошел с ума. Три дня, страшно матерясь, он искал свои рукавицы, перерыл все на чердаке, разобрал там по кирпичу боров, потом спустился в избу и стал ломать печь. Жена все поняла — побежала в деревню… «Увезли его в больницу, и он там умер», — заканчивал свое письмо Максимов».

Я оторвался от дневника, задумался: «Везде жизнь непроста… Но неужели вот здесь, где вся она проходит в этой неуютной, тяжелой работе, в борьбе с рекой, плотами, в постоянной спешке, неужели еще и здесь остается место для такой вот мелочной и жестокой мести?..» Тяжело мне как-то стало в подрагивающем пустом кубрике: будто и мы с Максимовым были виноваты в этой стариковой смерти. Живо представил я снова, как три дня назад шел наш караван мимо того барака. Пусто было на берегу, никто не стоял у крыльца, только сидела у воды черная собака, глядела нам вслед, и понял я, что сторож теперь уже другой и собака другая: у старика была пегая.

Я снова начал читать дневник: «Идем четвертый час. Бинокль переходит из рук в руки, все удивлены: куда подевался лед. Нынче он тронулся на десять дней раньше обычного срока…»

На этом дневник кончался, потому что пришел наш караван в старинный город Макарьев. Собрались мы всей гурьбой в контору, чтобы узнать, свободно ли русло выше Макарьева…

А из Макарьева караван ушел без меня. Поэтому до Мантурова я добирался машиной, чтобы встретить свой катер там.

Мантуровский сумеречный берег был тих и пустынен. Я сидел возле склада, избочившегося к воде. Пенилась, приплескивала мутная река, подмывала яр, и песок сонно оползал в реку. Вода прибывала, но слабо. Густел, наливался темнотой лес на другом берегу. Там уже совсем была ночь, невозмутимый покой.

Но в сплавной конторе, что повыше склада, на горе, широкие окна ярко светились. Здесь, как на финише, с нетерпением ждали караван, знакомых капитанов, диспетчера Галину Лапину… И, как на финише, гадали, кто же придет первым. Обычно приходил Виталий Терентьев на своем Д-51. К этому уже привыкли. Если, бывало, и уступал он кому, то ниже третьего места сам не спускался.

Кто же нынче?..

И вот издали загудел затонский первенец. Долго, победно выл он сиреной. Уверенно заваливаясь на левый борт, нарисовал широкую дугу на потемневшей реке и с полного хода ткнулся голубым носом в обрывистый берег у склада: знакомый причал,