Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев

он и так тут как главный. Все на нем держится. С Вигой нам повезло, за нее мы спокойны… — И он снова начал расхваливать бригаду Назарова, самого бригадира, и все с неподдельным восторгом. А я слушал я все дивился: «Как же Михайлов, кабинетный трестовский работник, так сумел полюбить и реку, и людей этих — весь этот глухой угол?»

Особенные здесь плоты. Нет у них ни оплотника, ни брустверов, — весь плот опутан тросами. Глядишь издалека — напутаны эти троса по белым телам берез, как черные нитки. Главное — продольное крепление плота — тоже толстый трос — лежень. И сплотка называется лежневой.

Унженские капитаны эти плоты любят: «И крепки, и в кривулях как змеи изгибаются». Так и должно быть, потому что вести их через всю Унжу, через многие перекаты, проносы, ночами…

Нет, не легка эта служба — водить тяжелые в четверть километра плоты по извилистым, узким и стремительным лесным речушкам, тянуть их без судоходных огней, в сплошную темень, туман, когда рядом ничего не видно и нельзя остановиться, потому что напирает течение. А весенние плоты не имеют ни якорей, ни плотовщиков, да и стоять некогда… И никогда не узнаешь, что тебя ожидает в пути: зажмет ли где катер плотом или — еще хуже — выкинет на берег. А может и ко дну пойти судно!.. И придется несчастной команде берегом, налегке возвращаться в родной затон. Нет большего позора!

Но бывало ведь и такое…

Пусто и тихо днем в бараке. Один лишь Яков Степанович Князев сидит в конторке. Оторвется от бумаг и ходит меж заправленных по-солдатски коек, разминается. Остановится у окна, заглядится на овец на поляне, задумается и стоит, пока не зазвенит телефон… А потом снова сидит щелкает счетами. «Э-хе-хе-е…» — вздохнет иногда и опять осторожными шажками идет к окну.

Вечерами, когда все возвратятся с реки, он первым укладывается спать, очки, газета рядом — на стуле. Вокруг спорят, разбирают прошедший день, а он молчит. А чего ему спорить: он тут старше всех, всякое повидал… Бухгалтер он. Шестнадцать лет в сплавной конторе и всегда с десятого апреля уже здесь. Нынче последнюю весну, последние шесть месяцев дорабатывает. На пенсию собрался. Шестьдесят исполнилось. Постоянная его работа в Вигской сплавной конторе — заместитель главного бухгалтера. А здесь он по веснам.

Могу себе представить сплавщика молодого и средних лет. Знаю, все живут рекой, всех радует удачный сплав, весны каждый ждет, как новой жизни… Но вот человека, который по весне прощался бы с рекой, с делом своим — не представляю. Наверное, есть у него на душе что-то такое, что неведомо нам. Заговорил как-то я с Яковом Степановичем, намекнул об этом, но он только хмыкнул и ответил всего: «Привык». Попробуй поговори тут. Да и стоит ли? У каждого свой разговор с рекой, своя жизнь.

С уходом весеннего паводка разъезжаются с Виги сплавные бригады. Остаются только назаровцы. Они закрывают на Виге четыре запани и звеньями по пять-шесть человек расходятся по всей Виге: начинается сплав молевой. Все лето живут они на пикетах — в избушках и землянках по берегам. Тут уж ни столовой, ни бани нет…

В июньскую жару и без того слабенькая река мелеет, и, чтобы поддержать сплавной уровень, приходится сплавщикам строить на речке даже самодельные плотины.

Только к осени, когда уйдет с Виги весь лес, наступает у них долгожданная передышка. Тут разъезжаются они по домам и живут наконец с семьями.

И не только на Виге наступает это зимнее сплавное затишье. По всей Унже так. Однако без дела никто не сидит: многие уезжают на зимнюю заготовку леса, другие идут учиться. При впадении Унжи в Волгу стоит старинный город Юрьевец. Здесь есть Лесотехническая школа всесоюзного значения. Зимой она и начинает свой учебный год. Многие унженские капитаны, механики, машинисты, мастера учились и учатся в ней без отрыва от главного своего дела — сплава. По зимам.

А ближе к весне они вновь стекаются к своим конторам. Назаровцы приходят на свою Вигу. Начинают подготовку к новому сплавному сезону: вяжут пучки, рубят подматочники для весенних плотов, завозят такелаж — опять готовятся к весне. И живут опять в своем бараке на поляне. Теперь уж одни, без сезонников. Но здесь они всегда спокойны за свое житье-бытье: здесь у них есть хозяин, да такой, которого знают не только на Виге, а и по всей Унже.

Девчонки из столовой-называют Русова Александра Григорьевича «комендантом города», а капитаны и механики с катеров «Сашкой-разбойником». Любя, конечно, зовут так, да еще потому, что, знают — не обидчив он. Живет Русов в устье Виги уже двенадцатый год, и один, как бы шутя, правит своим «городом». Каждую весну он покоя не дает никому во все время суток, кроме глухой ночи. И сам его не знает. Ежедневно с самого раннего утра он — тщательно и чисто выбритый — носится по поляне в белой курточке и свежестиранном поварском колпаке. То в магазин, то в пекарню, потом в контору, а там и на берег… Бежит и все время кричит — громко и всем одинаково: столовским девчонкам, черной собаке Чайке, главному инженеру и рыжей своей лошади:

— Девки, гречку повучать! Живо в магазин… Чайка, мовчать! На место! Борис Витальич, к телефону: звонок охрип! Бегом, едрена корень!.. Забыв, как в солдатах служив?.. Ха-ха-ха!.. А ты, лешая, что привязавась? Обожрешься, чего ты там нашва в отходах? Будешь стонать потом на конюшне, лечи тебя… А ну!.. Гэ-гэ-гэ!.. Сейчас возьму гвозди, заковочу ящик. Девки!..

Голос у него лихой, звонкий, и так забавно и неожиданно вставляет он вместо «л» какое-то мягкое проваливающееся «в», на местный манер, что невольно остановишься, вслушиваясь.

— Русов, в бухгалтерию! — кричат ему с крыльца.

— Бегу-у!.. Мария, смотри хлеб, через десять минут выборка!

— Ру-сов!..

— Бегу-уу!.. Девчонки! Припасай тару… сейчас фонари отпущу, магазин открою.

Так у него проходит весь день. Он и комендант, и завскладом, и завмагазином, и конюх, и даже… пекарь. Успевает везде. Прибежит, сделает что надо и только потом вздохнет:

— Ух, задохнувся, бежав… — и обязательно улыбнется. И опять побежит, словно бы оставляя усталость там, где присел. Выглядит всегда свежо, бодро, и возраст его определить трудно. Хотели ему прислать пекаря, но он отказался. Изба его разделена надвое: в одной половине живет он с женой Марией Ивановной сам, а в другой половине — пекарня: печь, дежа, стол и стеллажи для хлеба. Которые сутки по три выпечки: печь маловата. И хлеб только белый. Говорят, «черный» у Русова не получается. Он об этом молчит, но муки «черной»