Варварогений децивилизатор - Любомир Мицич

Варварогений механически подчинился, а караульные и впрямь уселись за большой стол и принялись играть в карты, пуще прежнего поливая пленника грязью!

Игра в карты длилась больше часа. И всё это время Варварогений сидел в углу, положив руки на колени и не смея шелохнуться. Кто знает? Думал ли он вновь о смерти Сербицы или же пытался понять, какая странная сила изменила всё его существо так, что он и сам себя больше не узнавал? Мысли его будто охватил паралич, а воля, казалось, омертвела. Всё одно, от вундеркинда с Авалы ничего не осталось!.. Совершил ли он своего рода духовное самоубийство, или же таким образом он хотел выразить глубокую скорбь и расплатиться за великий свой грех – за то, что любил даже самых ярых ненавистников человечества?.. Что произошло у него внутри?.. Неужто там не просто что-то сломалось? Неужто он и впрямь усыпил собственную душу или же тайной и непостижимой для нас силой наложил на неё обет молчания?.. Проживал ли он эти часы чудовищного унижения вдали от нашей действительности, или же он замкнулся в собственной реальности, пал под сильнейшим ударом, который нанесла ему судьба, навеки отобрав у него Сербицу?! Наверняка сказать нельзя. Можно лишь предположить, что он и сам для себя стал загадкой, и что до стражей, которые играли в карты и без конца над ним глумились, ему уже не было дела, ведь он целиком погрузился в какое-то необъяснимое состояние.

В общем-то, это всё, что нам известно о превратностях мятежной жизни Варварогения: мы были с ним, когда он родился и когда его свергли с Авалы, когда он жил в изгнании и когда его под конец схватили среди бела дня, мы были с ним и потом. А дальше? Что стало с зенитистом-децивилизатором, когда полицейские доиграли партию в карты?.. Отпустили они его или бросили за решётку?.. Или же отправили его на Леринские острова?103 – Этого мы не знаем и в неведении дописываем заключительные строки романа, отражающего его мысли и навеянного его историей, в которой все приключения начинаются с де-цивилизации мира. На следующий день в приёмной каннского муниципалитета нам удалось выведать лишь то, что обстоятельства ужасающего покушения на свободу такого человека, как Варварогений, никого особенно не волновали… что, не считая носового платка, единственной найденной при нём вещью оказалось завещание Неизвестного Сербского Героя – документ, о котором так часто упоминал Варварогений (особенно в разговорах с Господином Лицемером) и на который даже не взглянул ни один парижский издатель… что, судя по печати, конверт с достопамятным завещанием – а на самом деле в конверте лежала только одна из глав объёмного труда – никто не вскрывал.

Знал ли сам Варварогений, о чём говорилось в завещании, удивительным образом повлиявшем на его судьбу? Догадывался ли он, что самые выразительные отрывки уже вышли в свет под именами других авторов? Ведь именно эти пассажи зачитывал его друг, парижский букинист, на набережной Сены, и именно их с таким восторгом приняла французская публика. Видел ли он когда-нибудь полный текст завещания?.. И наконец, подлинный ли это документ или фальшивка? – Загадка до сих пор не разгадана. Впрочем, каждый читатель волен сам решать и делать выводы. Итак…

39. Завещание неизвестного сербского героя

Супруге моей, Фее Моргане, которую на Балканах зовут Фатой Морганой, – этому созданию, что нежнее Песни Песней, ведь даже в самой Песне живёт бессмертное её дыхание – вверяю моего сына и передаю последнее моё страшное желание: пусть умрёт она для того, чтобы родился Варварогений! Пусть она умрёт и даст ему полную свободу, дабы он исполнил своё децивилизаторское призвание!

Но объявляя мою последнюю, жестокую волю, я в знак благодарности и признательности склоняю голову перед той, кто была мне верной опорой в часы сражений и тревог, падений и разочарований – в часы, которые она щедро наполняла огромной, неиссякаемой любовью. И пусть весь мир знает, что Зенитон, Неизвестный Герой, в неоплатном долгу перед Феей Морганой, любившей его в самые чёрные дни, когда со всех сторон сыпались лишь насмешки да проклятия.

Вне всякого сомнения, я понимаю, как жестока, как беспощадна моя настоятельная воля, но в борьбе за децивилизацию Европы нет места душевной слабости. И всё же зачем Фее Моргане умирать, когда родится Варварогений?.. Чтобы не обратить на себя его любовь, ибо я убеждён: новорождённому суждено стать феноменом, новым человеком, не знавшим детства, человеком с кровавой раной на лбу, которую нанесёт ему Фея Моргана веткой сирени. Он будет талантливее всех, он родится и мгновенно возмужает, ему предстоит жить в одну эпоху со мной, даже если для таких, как я, эпох не существует. Однако пусть он всегда держится начеку и никогда в жизни, что бы ни случилось, ни перед кем не раскрывает источник своей силы и свою же ахиллесову пяту – неровный шрам посередине лба, к которому никто не должен прикасаться. Иначе и все труды его, и стоящая перед ним важнейшая задача – децивилизация Европы! – раз и навсегда окажутся под ударом. Боже мой!.. Будет ли он достоин своего призвания? Справится ли он?.. Что скажешь ты, о Фея Моргана, не обманет ли он большие надежды Европы?.. Поняла ли ты хотя бы то, что отразилось в последнем моём взгляде, когда для старого человечества настал судный день?

Во взгляде этом светилось восхищение – перед твоей незапятнанной добродетелью, перед чудодейственной любовью, перед невинностью твоей, которая даже после всех божественных прикосновений к любовному таинству сохраняла для меня волшебство, и оно совершалось снова и снова. Вот почему плод этой особой любви не будет таким, как все, и бастардом, в отличие от большинства людей, он не станет. Ведь человек, которому подарит жизнь Фея Моргана, – дитя любовного огня, и вырастет он вдали от унижений человеческого общества. Разве такое дитя, дитя-мужчина, дитя-феномен – не сверхъестественный ребёнок? И я вступаюсь за него, поскольку естественных – внебрачных104 – детей не принимает почти ни одно общество и не признаёт гражданское законодательство большинства стран.

Что за несчастное создание – цивилизованный человек!

Человек-дитя – сладкая грёза, что воплотится за сутки любви! Человек, с рождения не знавший детства, – такого, мне кажется, и правда свет ещё не видывал. Сам я это диво не застану, и пожалуй, с человеческой, эгоистичной точки зрения