Варварогений децивилизатор - Любомир Мицич

Это механическое общество виновато в том, что вы, женщины, уродуете свои тела, портите лица, травите сердца, истребляете родинки, изюминки, крупинки варварской красоты и благородства, творческую жилку, животворящую силу, которая ещё теплится в любом человеке, бьётся глубоко внутри, в густых терновых зарослях. Вырвите ядовитые шипы из ваших душ, сердец и умов! И на их месте вы обнаружите у себя зёрнышко варварства. А потому ищите гнездо с кладкой свободного духа и варварского благородства – гнездо, в котором ни одно яйцо не треснуло под тяжестью антигуманистической и человекофобской цивилизации.

Цивилизованные люди! Когда-то все вы были варварами, вольными и гордыми существами с соколиным взором, сегодня же вы превратились в больных, порабощённых тварей со злобными, как у стервятника, глазами. Пришло время спасать частичку вашего исцеляющего варварства. Она ещё живёт в каждом из вас. Вынесите её на свет, засветите её, как плёнку, на солнце! И вы увидите истинную вашу сущность, вы узнаете, что в любом человеке заложен чудесный атом нескончаемого воссоздания.

Смените плёнку!

Цивилизация – вещь слишком дикая, чтобы быть человеческой. Слишком долго крутилась плёнка цивилизации, её совсем заездили, и до конца осталось всего несколько метров. Остановим же мотор, наматывающий плёнку этой, что называется, современной цивилизации, пока она сама не порвалась! Только так нам удастся взять судьбу – нашу судьбу – в свои руки. В Европе, как в кино, снимают слишком много старых фильмов, слишком много дешёвых водевилей, там слишком часто и слишком долго приходится сидеть в темноте. И вот наступил знаменательный день! Смените заезженную плёнку и зарядите новую, теперь уже перемотав её в другую сторону – в сторону истинно духовного героизма.

Тут нечего бояться! Мы не скатимся к дикости, и нам не потребуется начинать всё с начала. О, нет!.. Получив новый, бесценный опыт, какого, пожалуй, не переживала ещё ни одна человеческая эпоха, мы будем снимать фильм нашей жизни так, чтобы выйти на зенитистский перекрёсток человечества. Свободным движением мы заложим основы нового века – не дикой, не цивилизованной, а варварской эры человеческой культуры! И на этом новом пути, с которого не свернуть ни вправо, ни влево – на пути, где нет горизонтальных выходов, ведь вся нынешняя эпоха лежит лишь в горизонтальной плоскости – мы отыщем вертикальную тропу, ведущую ко всечеловеческому возрождению, мы найдём тропу зенитизма!

Меж тем на тропу зенитизма вынужден ступить каждый, кто борется за грядущее человечество. Зенитизм – это новая отправная точка для Европы и для всех континентов, движение жизни и человеческого разума по вертикали: по вертикали ввысь, по вертикали вглубь! Запомните: все беды человека – это горизонтальные линии, ими очерчены смертные одры и могилы. И больной, и покойник – оба оказываются в горизонтальном положении. А живой, подвижный человек в полном расцвете сил, человек как таковой – это всегда вертикаль. Разве есть во всей истории рода человеческого хоть что-нибудь важнее того момента, когда человек поднялся из горизонтальной обезьяньей позы и, вытянувшись по вертикали, превратился в двуногое существо?! Так давайте же вытянем по вертикали и наш разум, точно так же преобразив духовное тело!

Зенитизм – вот новое варварское мировоззрение человека. Зенитизм – вот новый путь децивилизованного человечества. Во имя зенитизма призываю вас: децивилизуйтесь!..

36. Уехал, не оставив адреса

Прошло уже несколько месяцев, но вестей от Варварогения никто больше не получал. «Как там сейчас Варварогений?..» – думали время от времени его соседи, жители квартала, прилегавшего к Саду растений. Он всегда поддерживал с ними прекрасные, дружеские отношения и не имел привычки делить людей на «правых» и «левых». Социальное положение, классовые предрассудки, родословная и прочие обстоятельства его не занимали. Разве не ум больше всего привлекал его в людях? Разве самым важным для него были не человеческие и не душевные свойства?.. Не всё то, что своенравно выбивается из однообразных рамок, которые принято называть современным обществом или цивилизацией?

Так, продавщица в киоске, у которой он покупал газеты, прониклась к нему симпатией и однажды даже сравнила его с Рыцарем печального образа, хотя на самом деле он почти всегда улыбался. Ей бы, конечно, стоило назвать его Рыцарем улыбчивого образа, но кто станет придираться к неточному выражению, когда так искренни чувства? Это лишь доказывает, что мир редко ошибается любя, однако мгновенно теряет здравый смысл, как только что-то ему не по нраву.

К слову, в округе все знали о его преданной любви к Франции и Парижу, хотя при встрече с людьми он скрывал свои переживания, стараясь улыбаться в душе. Причиной тому была некая благородная застенчивость и скромность, порождённая внутренней силой. Похоже, он боялся, что его чувства примут за грубую лесть или корыстный интерес. Именно поэтому ему не удалось уберечься от самых что ни на есть мелочных каверз со стороны служителей гостинцы «Дю Седр», в которой он жил с тех пор, как приехал в Париж.

Прежний директор гостиницы невзлюбил Варварогения за излишнюю мужественность. Месье Альфонс – господин с гитлеровскими усиками и женственными, как у Мэй Уэст, бёдрами – никогда не был с ним любезен. Напротив, он с явным удовольствием всячески ему досаждал. Возможно, потому что ему самому вечно не давали покоя, отрывая его от амурных забав с пассиями мужского пола, с которыми он проводил досуг в пустующих комнатах гостиницы. Его преемник – хитрый старичок, едва державшийся на ногах, бывший начальник мебельного отдела в универмаге «Самаритэн» – не только не проявил к Варварогению большего дружелюбия, а даже наоборот, обошёлся с ним совсем скверно. Он попросту выставил Варварогения на улицу, когда тот попросил навести в гостинице порядок. И более того, из чувства мести он вызвал Варварогения – тишайшего из всех постояльцев! – к мировому судье, жалуясь на дебош, якобы учинённый в одну из октябрьских ночей, хотя тогда Варварогений всего лишь открыто выражал недовольство ночными кутежами, которые устраивались в той же гостинице.

Кто и для чего заставлял их так поступать? Ведь многим этого хватило бы сполна, чтобы возненавидеть Париж, а, может, и воспылать враждой ко всей Франции, где, судя по всему, сербская дружба никому не нужна. Однако тот, о ком мы ведём рассказ (не зная, жив он сейчас, или нет), тот, кого вдобавок ещё и обокрали (а вора полиция даже искать не стала), тот, кто потратил десять лет жизни, пытаясь заслужить любовь и уважение в новом мире, не мог так просто пустить все труды насмарку и убраться прочь из обжитого квартала, а