Варварогений децивилизатор - Любомир Мицич

будто уже затягивало в воронку, и он принялся крутиться на месте. Несколько раз он обернулся вокруг своей оси и даже окликнул собравшихся вокруг зевак, пытаясь переманить их на свою «сторону», но те лишь молча и безучастно смотрели на происходящее. Тогда он ошалело заметался между Варварогением и Фелицией, выкрикивая донельзя грязные оскорбления, а Варварогений, стоявший у края тротуара, будто только глубже врастал в землю, точь-в-точь как его любимый ливанский кедр или как шпилька на пешеходном переходе98.

– Проваливай! – повторял, словно заведённый, человек с ножом, которому принялась поддакивать его жена. Она теперь тоже напирала на Варварогения, ведь тот – как она объяснила любопытствующим очевидцам – напал на её мужа.

– Только после тебя! Ты что, паяц, не видишь, что ли? Я не из тех, кто проваливает. Можешь и не стараться! Пока ты сам не исчезнешь, я так и буду тут стоять! Понятно?..

И уже через несколько мгновений ему пришлось удивиться не меньше, чем в ту минуту, когда Фелиция, которую он пытался защитить, дала своему мужу нож. Как только из выхода метро полилась толпа, мужчина с ножом, его жена и их приятель воспользовались моментом и прямо на глазах у Варварогения с позором скрылись в потоке людей.

34. Под веером ливанского кедра

Варварогений так долго бродил по городу до и после инцидента, случившегося с ним возле арен Лютеции, что теперь ему захотелось побыть одному в тишине и спокойствии. Не желая видеть никого из знакомых, он даже не стал заходить домой и сразу отправился к ливанскому кедру. Там ему не нужно было ни с кем говорить, там царила полная, почти гробовая тишина. Внутри у него нарастало какое-то смутное негодование, и в то же время он немел от восхищения, глядя на кедр и представляя себе, как дерево рассказывает ему о своих тайнах:

– Я был бы ещё выше, ещё величественней, ещё мощнее, чем сейчас, если бы мне дали пустить корни в моей родной почве. Ну и что, что для людей земля везде одинаковая!.. Для меня-то нет! Для меня не вся она соткана из одних и тех же волокон. Соли и соки, плоды и цветы отличаются друг от друга точно так же, как и страны, как и сам я отличаюсь от остальных деревьев в Саду растений.

Да, знаю, вы наверняка скажете: солнце! Солнце ведь всюду одно и то же. Но и тут я не соглашусь. Может быть, для учёных земля с солнцем и впрямь везде одинаковые, но нам, кедрам и варварам, истина открывается в зените, а не в надире. Здесь солнце слабое, немощное, и зачастую оно пагубно сказывается на достоинствах людей, живущих в этом уголке мира, который почему-то называется Европой. Эх, разве я вам в прошлый раз не говорил? В этих местах повсюду тень и не хватает воздуха. Воздух тут грязный, насквозь пропитанный едким дымом и тяжёлыми туманами. Нужно быть настоящим героем, чтобы жить здесь здоровой и уединённой жизнью. И ещё больше героических усилий нужно, чтобы терпеть весь тот вздор, что несут несчастные людишки под моими ветвями, все глупости, которые они говорят о самих себе и о моей природной красоте.

Ах, если бы меня хоть чуточку уважали, я рос бы в другом месте, на возвышенности, где можно широко раскинуть крылья, раскрыть мой веер, ведь он, сдаётся мне, куда богаче и роскошнее тех вееров, что некогда принадлежали королевам или куртизанкам. Посадили бы меня хоть на какой-нибудь холм, пусть даже вон на тот, неподалёку, там, где кому-то взбрело в голову установить голубятню – наверное, чтобы голубям Парижскую мечеть лучше было видно.

– Однако ж мы должны быть довольны своей судьбой, а не самими собой, – продолжил Варварогений воображаемый рассказ ливанского кедра, – мы должны довольствоваться нашим истинным, а не относительным уровнем. Релятивизм служит утешением лишь для пигмеев и для тех, кто живёт в погоне за ложным величием. Не станем их разубеждать, пожалеем бедняг! Все деревья вокруг намного ниже, но места им достались получше, а потому – исключительно из-за своего положения – они мнят себя выше меня. Впрочем, надо признаться, поскольку растут они там, на холме – а не как я, в низине, – они и впрямь кажутся выше, чем на самом деле. К тому же сводится и релятивизм, который европейцы придумали для личного пользования. Они страсть как любят принижать всех тех, кому не суждено было родиться в Европе. И это усердное принижение народов они с пафосом зовут приобщением варваров к цивилизации. А в военные времена хлебом их не корми, дай только очеловечить войну. Ох, чего я только за двести лет не навидался, ведь я здесь с 1734 года! Если два века кряду глядеть на мир из одной и той же точки, то никаких путешествий не надо. Как же стыдно взирать с высоты на всё, что вытворяют люди внизу! Эх! Я двести лет наблюдаю, а люди в человеколюбии так и не преуспели, вот разве только зверинец устроили прямо здесь, напротив. Ох, до чего же жалкая эпопея, эта ваша человеческая история! Скажите честно, вы когда-нибудь видели, чтобы животное носило при себе оружие или бросалось на сородича с ножом?.. Животные – вот благородные создания! Разве не прискорбно смотреть на то, как у львов отнимают силу, у пантер – изящество, у птиц – голоса, всё, что заложено в них природой, всё, чем прежде гордились они на воле – на их воле, – а затем, трагически уравнивая их всех, подчиняют их воле человека, силой загоняют их в тюрьмы цивилизации – в зоологические сады цивилизованных людей.

Ливанский кедр в парижском Саду растений.

Почтовая карточка. 1907

Варварогений сидел на круговой скамье под сенью дерева, и, погрузившись в фантазии, палочкой чертил на земле узоры. Ему было хорошо наедине с кедром.

– Как тяжело, – продолжил он, – терпеть высокомерие цивилизованных людей! Особенно такое, которое вскормлено тщеславием и невежеством. Но хуже всего – высокомерие бестактное, грубое, проистекающее – увы! – из несметного числа предрассудков. Оно невыносимо, и мне с ним мириться сложнее, чем остальным… Ведь я не ищу общества финансовых аферистов, протекции подлецов или покровительства доступных женщин… я не пытаюсь извлечь выгоду из собственной порядочности и не стремлюсь торговать благородством. Благородство моё – вещь врождённая, а вовсе не наследство, доставшееся от самозванцев, и не строчка в какой-нибудь бумаге. За него мои предки не расплачивались рабством, его