Варварогений децивилизатор - Любомир Мицич

Самсон Чернов. В изгнании. 1915

Варварогений был, насколько это вообще возможно, тонким психологом, и все годы, проведённые в изгнании, он оставался человеком, преисполненным глубочайшего почтения к чужому гению. Разве не видели мы, как благоговейно он чтил гостеприимство, оказанное ему во Французской Республике, «прекрасней которой, – так утверждал он в разговоре с другом, – ничего в Европе нет»? Наш князь-духократ вёл себя даже чересчур скромно и явно слишком долго тешил себя надеждой на благодарность и столь же тактичное отношение окружающих. И несмотря на нищету, которую Варварогений тщательно скрывал (разве не наловчился он мастерить плетёные туфли для торговца обувью?), он ревностно отстаивал полную независимость своего ссыльного существования, ограждая его от какого-либо нечистоплотного вмешательства. Он остерегался публичности и сплетен, ни в коем случае не желая становиться орудием в борьбе против родной страны или же козырем для очередного международного политического движения. И всё то время, что он нёс парижским интеллектуалам весть о духовном варварстве – об этом контрапункте к сознанию, который определял его мышление, смысл жизни и нравственное равновесие, – он проявлял безукоризненную, редкую для парижан учтивость.

Впрочем, не следует бросаться в крайности! Мы не станем утверждать, что полностью изучили многогранную натуру Варварогения, и уж тем более мы не в состоянии разгадать все тайны такого замысловатого, сложного механизма, как наше общество. Да и как можно понять всю подноготную «различных потоков», которые под действием незримых сил разом обрушиваются на определённых людей, даже не подозревающих об их значимости?.. Вот в чём заключается неоспоримое преимущество наших потомков! Им предстоит раскрыть все мотивы, им же о них и судить! А нам остаётся лишь горстка свободных действий (которые так часто принимают за агитацию!), и мы всё ещё вольны наблюдать за этим миром, пусть даже ничего существенного мы в нём изменить не можем, да и судить о нём должным образом мы не в силах. Увы, у нас нет доступа ко всевозможным источникам, которые однажды станут основными главами в учебниках истории и предметом страстных споров будущих исследователей.

Какое счастье ждёт наших потомков, ведь им будет известно всё, чего не знаем мы. И тогда – так уж заведено в этом мире – настанет их звёздный час!

37. Made in england

Носятся слухи, а мы за ними.

Говорят, будто Варварогений хотел перебраться в Англию, а точнее, в Лондон. Однако английские власти, узнав, кто он такой – и больше всего испугавшись его имени, которое так сильно режет слух европейцам, – не пустили его не то что на британскую землю, но даже и на корабль. Рассердившись (а может, и нет – наверняка сказать сложно), Варварогений потребовал объяснений у капитана судна, стоявшего в Кале. Но на беду свою, он допустил оплошность. Он проронил несколько весьма неосторожных слов, намекая на возможную ошибку или на какое-то досадное недоразумение.

И тут же получил ответ, произнесённый чересчур холодным для тогдашней погоды тоном:

– Да будет вам, джентльмен, известно, что Великобритания не ошибается! Мы к суматохе на континенте никакого отношения не имеем.

Посадка в Кале на пароход через Ла-Манш.

Почтовая карточка. 1920-е

– Что ж, тем лучше! Как раз то, что мне надо, – оживился, по рассказу свидетеля этой сцены, Варварогений. – Однако, сударь, назвав страну Великобританией, вы, получается, признаёте её французской провинцией". Поймите же, это меняет дело! И вот почему: ещё в 1927 году министерство внутренних дел в Париже… наделило меня правом жить в этом городе до конца моих дней, свободно передвигаться по всей Франции и ездить, когда мне вздумается, в Бретань.

– Ха-ха-ха!.. – ухмыльнулся капитан и приказал отдать швартовы.

Историю эту нам поведал один французский моряк. Он же пересказал нам и остальные слова Варварогения, однако всё целиком мы здесь процитировать не можем. Итак, моряк, пожалевший Варварогения, очень живо описал нам свои впечатления. Он внимательно наблюдал за нашим героем и видел, как тот ещё долго стоял один в порту Кале, глядя на тягучие клубы дыма, которые оставлял за собой пароход. Должно быть, Варварогению, как и окружающим, этот дым представлялся чем-то вроде воздушной гряды, размежевавшей небо и море. Глубокая, неподвижная задумчивость оградила Варварогения от косых взглядов многочисленных очевидцев, на глазах у которых его самым бесцеремонным образом не пустили на английский корабль, отплывавший в Дувр. И хотя Кале от Дувра отделяет самая узкая часть Ла-Манша, в тот миг пролив казался ему по-настоящему необъятным, безбрежным. А Лондон был где-то далеко-далеко, словно на самом краю света.

– Зенитизм гонится за мной по пятам… меня преследуют мои же идеи!.. – думал Варварогений. – Вот и ещё одна страна боится моего варварства, моего поэтического прошлого, оставшегося на Авале. Я поднимаю такой ветер, от которого вертятся крылья почти всех мельниц на острове Олерон и вздуваются паруса множества тяжёлых фрегатов… но почему, когда мне самому что-нибудь нужно или же просто захотелось лучшей доли, мне всегда противостоят какие-то подспудные, скрытые силы? Ведь что для Варварогения этот ваш «Ла-Манш» – «Ла-Манш»100, который он хоть сейчас переплывёт, если захочет?!.

«Зенит». № 41.1926

А ведь и правда! Говорят, что имя его уже давно перенеслось через Ла-Манш. Ещё в 1926 году в Белграде было опубликовано одно из его сочинений, написанное по случаю всеобщей лондонской забастовки. Видимо, стихотворение под названием «Made in England» сыграло всё же – если не брать в расчёт открытое письмо Рабиндранату Тагору101 – не последнюю роль в скандале, который лишил Варварогения авальского трона, сделал его изгнанником и навлёк на него немилость англичан. В этом устрашающем и труднопереводимом произведении были такие слова:

Далеко же ты, солнце, несущее нам избавление!

А заканчивалось оно так:

О вы, рабочие, шахтёры, моряки!

Вы, пролетарии, в наследство получившие балканскую

вендетту,

Поклон вам!.. Да, поклон от нас, а заодно ребяческий

вопрос:

Как так случилось, что мозоли ваши – не россыпи

алмазов

И не динамит?

38. Поездка в Канны, на Лазурный Берег'02

Долгие месяцы Варварогений не мог переварить горькую похлёбку, которой человек с ножом накормил его перед аренами Лютеции. Там, в таком людном месте, его действительно – и он сам это осознавал – подстерегала смертельная опасность, но никто