Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

Корабль поднял паруса.

Заплакала Маша обильными, облегчающими сердце слезами.

Антонида Степановна прижала ее голову к груди, прошептала про себя: «Слава тебе, господи, заплакала, родимая моя!»

— Я ведь выросла под эту песню, нянька, — говорила сквозь слезы Маша. — Вы пели, а я представляла: сижу на берегу нашей Сугатки и ко мне плывет корабль… Пой, нянька, — просила, как в детстве.

Нас три сестры: одна — графиня,

Другая — герцога жена,

А я всех лучше и моложе

Простой купчихой быть должна…

Вздрагивали плечи Маши…

Ах, не журися, дорогая,

Оставь печальные мечты,

Ведь не купчихою простою,

А королевой будешь ты.

Я много лет искал повсюду

Тебя, красавица моя.

И если хочешь знать ты, кто я,

Я — сын-наследник короля…

Успокоилась будто Маша, уснула, припав к теплой груди няньки.

— Нянька! — нет, не уснула. — Почему я не поехала с ним вместе тогда? Почему? Ведь он звал меня! Нянька! «Поедем вместе!» Ведь выходная я была! Нянька! Как тяжело! Будто не хотел меня оставлять одну! Лучше бы я с ним тогда разбилась! Нянька! — плакала, причитала по-бабьи Маша.

Антонида Степановна гладила ее плечи, голову, приговаривала:

— Поплачь, поплачь, родимая наша! Давно бы так, поплачь…

Без стука забежала в дом черноглазая, черноволосая, не похожая на остальных своих сестер Шура, не успела рта открыть, жестом остановила ее Антонида Степановна: не мешай, мол.

Шура торопливо захлопнула дверь.

Бежала по хрустящим ледяным корочкам (март начал пригревать), не замечая усталости.

— Лида! Лида! — едва открыв дверь, торопилась обрадовать сестру. — Маша заплакала! Прихожу, а она уткнулась няньке в кофту и плачет, в голос ревет!

Шура высказала все это одним духом и села на первый попавшийся стул.

— Ох, слава богу! — как и Антонида Степановна, вздохнула Лида. — Теперь отойдет понемногу, раз заплакала.

За столом сидели трое девочек — все погодки. Светлоголовые, светлоглазые, понимали, о чем речь, ждали тихонько, когда мама дальше диктовать станет — занимались грамматикой.

— Хватит на сегодня, поиграйте! — вспомнила о дочерях Лида. — Да Катюшку возьмите, — протянула им девочку лет двух, такую же светлоголовую.

— Дай я с ней маленько понянчусь, — сбросила Шура торопливо пальтишко.

— Погоди, потом, — тяжело поднялась Лидия: ждала пятого ребенка. — Помоги мне сначала, ковер в детской убрать надо. А то вот-вот уже на курорт-то мне… А ребятишки увозят, потом не дочистишься.

В детской вдоль всех стен стояли одинаковые аккуратно застеленные одинаковыми покрывалами кровати. У кроватей, как в детском садике, стояли столики. На одних громоздились игрушки, на других книги. Книги, впрочем, лежали всюду: на стульях, на подоконниках, на стеллаже в углу.

— Виктору все некогда. Придет уставший, а тут еще дома вся работа на нем. — Смотрела Лида, как Шура ловко скатывает ковер, переставляя с места на место столики, стульчики. Сама не наклонялась — тяжело.

Потом Шура на улице так же проворно выколачивала ковер. Лида стояла, смотрела и радовалась одному и тому же:

— Я уж боялась, грешница, как бы она руки на себя не наложила: ведь уж целый месяц, с самых похорон, ни слезинки. Закаменела вся.

— Ну! — откликалась Шура, не переставая колотить по ковру. — Коровы и те стали ее пугаться. Ну, теперь начнет помаленьку оживать. Забыть, конечно, не забудет, а жить-то надо!

— А-а-ах! А-а-х! А-а-ах! — весело покрикивало в просторном дворе эхо от ударов по ковру.

Гукала Катюшка в доме.

Лида стояла на крылечке, пальто нараспашку — не сходилось уже на тугом животе, смотрела на оттаявшее мартовское небо. Покойно смотрела. Не устало, а покойно. Радовались свободе впервые выпущенные на солнышко куры.

Пол в детской застелили шерстяными в полоску половиками. Катюшка поползла по ним, изучая: ведь что-то новое!

Шура поймала ее, подбросила под потолок, потом прижала нежно. Затеплились чем-то забытым глаза.

— Детей тебе надо, Шура, — посоветовала Лида, устраиваясь с вязаньем в кресле, — один ребенок — не ребенок…

— А как я хочу маленького, Лидуша! — не скрыла, просто призналась Шура. — И Галинка все припрашивает, купите мне сестричку! Так с моим разве об этом думы?

— Ну как он там? Что пишет? — встрепенулась Лида.

— А ничего не пишет. Молчит. Опять, видно, дом там строит. Хитрован! Построит, потом никуда не денешься, ехать надо. Вот уродился на мою голову, бродяга! Дома всю жизнь, как на вокзале, живу. Все на узлах! Надоело!

— Не бродяга, Шура, нет, — задумчиво сказала Лида. — Может, он родину свою ездит-ищет… «Бродяга»…

Совсем ребенком привез Ивана с вокзала еще в первый год войны председатель совхоза. Пожалел сироту, а сам вскоре на фронт ушел и не вернулся. Так и растили мальчишку всем совхозом.

— «Бродяга», — не могла успокоиться Лида: любила зятя. — Бродяга бы дома не строил сам, своими руками…

— Сам строит, сам продает, — подбрасывая Катюшку, засмеялась Шура. — За двенадцать лет жизни с ним, где мы только не жили! На станции Зима жила твоя тетка? — обращаясь к Каюшке, говорила Шура. — Жила! Сбежала? Сбежала! В городе Фрунзе жила твоя тетка? Жила! И оттуда мы сбежали, скажи! Из Молдавии твой дядька непутевый сам уехал! Теперь Кубань. Да что я, цыганка какая?

— Цыганка и есть, — усмехнулась Лида. — В кого ты у нас такая? Никого будто в родове нашей чернявого не было.

— Вздумает опять с места трогать, — продолжала о своем Шура, — разведусь, а не поеду! — сказала, как отрезала.

— Ты говори, да не заговаривайся! — приструнила сестру Лидия.

— Ну, побежала я, — спохватилась Шура. — Я ведь на минутку и вырвалась только. Тебя да Машу попроведать. Домой и не успею заглянуть! Ох, у нас такое творится! Побежала!

— Постой, постой! — отложила вязанье Лида. — Что творится? Договаривай!

— Где? — поняла, что проговорилась, Шура. — Да развезло, говорю, дороги…

И исчезла, и мелькнула молнией мимо окон.

А Лида стояла встревоженная, опустив на живот руки.

Разговаривали вполголоса девочки. Теребила за подол маму Катюшка.

Лиде не сиделось дома. Шла торопливо, но осторожно, чутко выбирая ногой надежное нескользкое место на дороге, то и дело одергивая полы пальто, едва закрывающие живот. Еще издали услышала голодное мычание коров, доносящееся из самого дальнего, пока единственного заселенного корпуса. Подойдя ближе, увидела такую картину: зияли пустые глазницы окон коровника. Все рамы были выдраны и стояли вдоль стены, сверкая стеклами. Сразу несколько тракторов везли к выставленным окнам корм: соломенную резку, силос. Мужики — и кормачи, и механики, и даже парторг с самим директором — вилами перебрасывали корм с тележек в окна. В корпусе женщины, выстроившись конвейером, охапками передавали его друг