Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

Лиде было нестранно видеть с вилами в руках Константина Ивановича, парторга. Он, хоть и много учился, и даже в столице, а вырос здесь. И родители его с самого основания совхоза, с тридцать второго года, живут здесь безвыездно. Всю крестьянскую работу поэтому Константин умел делать споро и красиво. А вот директор, Аркадий Евгеньевич, больше суетился, сено с его вил сваливалось, никак не успевал он его донести до окна.

Голодное мычание коров уже затихало, сменяясь шумом жадно жующих, тяжело вздыхающих животных, когда Лида вошла в корпус. Ей не надо было спрашивать, что случилось. Все видно как на ладони. Именно этого она и боялась, когда еще только мечтали о работе по-новому. Ненадежным показался ей тогда предложенный проект. Специально перечитала множину литературы о новых животноводческих комплексах. Везде корма на автокарах развозят, на транспортер не надеются. А им надо было по-своему! И вот результат.

Бабы-то выкричались, а она нет, и теперь злость разгоралась в ее глазах. Такой ее и увидели сестры. Сначала Шура. Она, пожалуй, проворнее всех суетилась у кормушек, первой и увидела сестру:

— Ты что? Сдурела, ли чо ли? — испугалась за нее и давай на себя кричать. — От дура я длинноязыкая! Вот ботало-то! Вот кого бить надо, да некому!

Словно ожидая такого запевалу, опять загалдели женщины:

— Что, Лида, видала! Во-от как мы теперь!

— Механизация! Комплексная!

— Вот что у нас, — тихонько, с болью в глазах проговорила сестре Антонида Степановна. — И главно дело — ни зайти, ни заехать. С кормом-то. Спасибо Косте, Константину Иванычу, — быстро поправилась она, — надоумил рамы выставить…

— Так и будем рамы выставлять да вставлять, спасибо Константину Иванычу! — как давеча Зинша, отрезала Лида. Антонида Степановна замолчала виновато.

Маша в разговор не вступала, смотрела, как коровы, насытившись, нажимают привычно мягкими резиновыми губами в дно поилок, пьют, успокоенные…

Волю языкам дали женщины потом, когда всех их, — и доярок, и скотников, и кормачей, — собрали в красном уголке.

Говорили «красный уголок» по привычке. На самом деле это был светлый уютный зал. С трибуной и столом из полированного дерева, с рядами таких же стульев, с горшками цветов в кашпо, с плакатами, со стендами для брошюр и «боевых листков», с графином и стаканом для выступающих.

Константин Иванович постучал по графину карандашом, призывая к порядку.

— Товарищи, — сказал устало в наступившей тишине, — вышел из строя транспортер…

— А мы не знаем! — сразу бесцеремонно откликнулось несколько голосов. — Объяснил!

— Не успели пустить — уже готово дело!

Константин Иванович терпеливо переждал волну шума, продолжал:

— Точнее, механизмы кормораздаточного агрегата. Механики ищут причину… А так как помещения для коров находятся сразу за кормоцехом…

Константин Иванович имел обыкновение говорить обстоятельно, не торопясь, как в аудитории студентов.

— Да знаем мы все, Константин Иванович! Ты лучше скажи, что делать будем? — не выдержали опять в зале.

Нервно жевал соломинку директор, хмурился, думал.

— Что делать? Вот мы и собрались, чтобы посоветоваться!

— Посоветоваться? — опять взвился кто-то. — А когда проекты составляли, советовались?

Встал директор:

— Проект готовился специалистами из областного института Облколхозпроект, не доверять им у нас не было оснований.

— Да, видать, эдакие специалисты и на ферме-то ни разу не бывали. Напридумывали, а мы — расхлебывай!

— Да коровушки! — опять не дали договорить директору.

— Не знай, кто мы теперь? Доярки? Кормачи ли? Домой некогда сбегать!

Возмущались женщины справедливо, и Константин Иванович морщился от их выкриков, как самый виноватый.

— Ну, вот что, товарищи животноводы! — директор решительно прихлопнул ладошкой по столу. — Строительство комплексов — дело новое, особенно у нас в области. Определенные издержки неизбежны. Тем более, — не без гордости добавил он, — мы — первые открываем фабрику молока…

— Открываем, открываем, да открыть не можем!

Не так-то легко было успокоить доярок.

Но директор невозмутимо продолжал:

— Проблем встает и будет вставать немало! Одной из них, судя из случившегося, видимо, будет являться проектировка… И вторая, не менее важная проблема — обеспечение комплексов оборудованием, безотказно работающим… вот.

Присмирели наконец женщины. Раз сам директор так уговаривает их, стало быть, не так все просто.

Но своей серьезности испугался, видно, и сам Аркадий Евгеньевич, потому что вдруг выкрикнул:

— Да, товарищи женщины! Чикал бы я вас и брякал! Неужели так важно найти виноватого?

Молчали товарищи женщины, не откликнулись на шутку директора. Ему стало неловко, продолжал опять строго:

— Повторяю: дело новое. Недаром мы пока одну секцию пустили, в триста голов из тысячи. Можно сказать, идет эксперимент…

— Ничего себе! Эск… эск… — попыталась выговорить Шура, махнула рукой.

— Сначала акт сдачи подписываем, потом экспериментируем, — не удержалась Лида.

«И ты здесь?» — удивился глазами парторг.

Директор метнул в ее сторону настороженный взгляд, ничего ей не ответил, продолжал:

— Думать, как решать все эти проблемы, — нам, руководителям. А вас мы просим, несмотря ни на что, постараться, чтобы не упали надои… Несмотря ни на что! Вышел из строя транспортер, чикал бы я его и брякал! Все остальные технологические операции могут проходить нормально. Мы вас просим…

«Просим, — думала печально Антонида Степановна. — Эх, бабы, бабы, избаловали нас, шибко избаловали!» Году в сорок втором это было, а как сейчас помнит Антонида Степановна: управилась она по дому, побежала на ферму помочь матери. А какие в те поры фермы были! Вспомнишь — за сердце берет. И ведь одна доярка все делала: и кормила, и доила, и поила. Вот прибежала она на ферму, коровы ревут, вон как сегодня. Где мамонька? Глядит: а она из силосной ямы вылезает — а было время об эту пору, к весне, когда с кормами-то совсем невмоготу становилось. Вот вылезает из ямы мамонька по лесенке, а в руках-то у нее по ведру, да в зубах мешок с силосом. Наскребла, говорит, с боков ямы кое-как. Как сейчас, видит ее Антонида Степановна с этим мешком в зубах. Вот поставила мать все это на снег, отдышалась маленько да и говорит. Тоська, говорит, придет время — на кнопки только нажимать станете, я, говорит, не доживу до тех времен, а ты успеешь еще, понажимаешь. Дак ты, говорит, Тоська, не забудь, как мать в зубах мешки с трухой коровам таскала… На всю жизнь запомнились Антониде Степановне эти слова.

Задумалась старшая сестра, не заметила, как к столу Шура выскочила. «Успела, егоза! — усмехнулась Антонида Степановна. — Нисколь не сидится! И в кого ты у нас длинноязыкая такая?»

А Шура строчила:

— Агитировали нас тут счас руководители наши: мол, проявите сознательность, поработайте на совесть… А нас агитировать не надо — меня так уж точно!

— Пореже маленько, Шурка! — засмеялся кто-то в зале. — Торопыга!

— Да не умею я пореже-то, —