Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

Сестры и Виктор торопливо облачились в халаты.

— Кто-то один, — приказал врач.

Виктор, боясь, что сестры опередят его, разгреб их огромными руками, рванул дверь палаты.

Лида лежала одна, слабо улыбалась мужу, говорила тихонько:

— Ты не расстраивайся, Витя, вот поправлюсь маленько и все равно принесу тебе сына…

В две погибели согнулся перед ней на низком для него стуле Виктор, молча гладил бледную руку жены.

— …Только бы успеть, а то ведь много лет-то уже мне…

— Порода, верно, — будто оправдывалась, — такая петровская. Сильно в нас бабье семя. И у мамоньки все девчонки были, и у Шуры девочка… Да и у бабоньки ведь тоже, — сама удивилась даже. — И у меня вот видишь…

Перебирал неумело податливые пальцы жены в своих огромных ручищах счастливый Виктор.

Надеялась и Маша на эту чудодейственную силу их рода: уж очень хотел Сережа дочку.

В последнее время жила Маша в стремительном темпе, сменившем ее безразличие ко всему, кроме собственного горя. Теперь же она вскакивала по утрам раньше няньки, и — готовила ли завтрак, бежала ли на ферму, доила ли, мыла ли аппараты — все кипело в ее руках, будто, если будет сама торопиться, так и день скорей пролетит.

И это действительно так и было: Маша торопила дни. Антонида Степановна с первого мгновения заметила перемену в своей любимице, но виду не подавала, тревожилась только: к добру ли, не к добру?

И письмо артисту народного хора Григорию Меньшикову пока сочинять перестала, хотя по-прежнему, возвращаясь с фермы, старалась от доярок отстать: попривыкла к этим редким тихим минутам. Ведь и печаль греет сердце, дает ему работу.

В последний раз встретились они с Гриней лет десять назад, приезжал он в родительский день помянуть отца-мать своих. С дочкой приезжал и с женой. А ждала его Антонида Степановна ни на что не глядя, знала, верила: придет.

Вечером металась по горнице сама не своя, даже на колени перед образами грохнулась, шептала жарко: «Богородица! Пресвятая дева Мария! Христос с тобою! Спаси и помилуй меня! — И добавляла свое: — Пусть он придет! Пусть придет!» И он пришел. Каждое мгновение той ночи оберегала Антонида Степановна, хранила в сердце, лелеяла. Каждое его слово помнила и верила каждому слову: чувствовала — как бы он ни жил, а только она родная ему по-настоящему. Потому и говорил он ей в ту ночь, что наболело, что мучило, без опаски быть непонятым, без огляду. И болью за него ложился ей на сердце его бессвязный шепот, легко переводился на житейский язык. Судьба многих, оторвавшихся от земли, постигла его. И на сцене работал по-крестьянски много и трудно, а так ли живет, все же сомневался, а любви и счастья не нашел. «Годы прошли, Тося, могу теперь уж сказать: ни работа, ни семья, ни друзья, ни слава и почет — ничто не может тоски моей по тебе заглушить, по тебе ли, по дому ли…»

Ох, ни о чем-то не жалела Антонида Степановна, а только не хотела, чтоб сестра младшая судьбу ее повторила. Уж как поэтому радовалась, когда поняла: оживает понемногу девка. Вышли они с ней на днях за ворота фермы, Маша остановилась вдруг, будто только что сообразила: весна на дворе, март.

— Нянька! Красота-то какая! — ахнула, как в детстве. — Шел бы и шел без конца… А знаешь что, нянька, сбегаю-ка я к Лиде.

— Сбегаю! Ишь, торопыга! — засмеялась Антонида Степановна. — До району-то все десять верст!

— А я прямиком!

Маша смотрела на снега, разрисованные пепельными тенями, на прозрачные дали. И шла к этим далям. Не по дороге шла, а рядом, по едва приметной тропинке.

Март старался изо всех сил. Он словно давно ждал человека, истосковавшегося по голубому безмолвию и способного поэтому оценить по достоинству все его возможности.

Ждал и приберегал для него самые свои свежие краски.

Шла Маша, замечала: каждый кустик, каждая малая былинка отбрасывали тени на снежное полотно, словно узоры по нему ткали.

Неутомимо трудились подмастерья-сосны, расчерчивали полотно на строгие квадраты.

А березки-кружевницы рассыпали по ним свою нежную вязь. Прилежно учились у них светлобокие осинки. И только неумехи-ели стояли в стороне, чопорные в застегнутых до пола шубах.

За леском открывалось поле. Припорошенные снегом, стояли стога соломы, будто огромные белолобые быки. Угрюмо уставились они в землю, словно их кто-то привязал и этим озлил.

А за полем в синей дымке едва-едва просматривались строения небольшого районного городка.

Шла Маша умиротворенная, растроганная услужливым ли мартом, или для этого были еще какие-то причины.

Шла не торопясь, не сразу услышала шум догонявшей ее машины.

Обернулась, остановилась.

Из машины вышел Володя, обрадовался: не ожидал увидеть ее такой приветливой, успокоенной.

Заторопился открыть дверцу, промахнулся мимо ручки, чуть в снег не опрокинулся.

— Маша! Садись! Ты, наверно, к Лидии Степановне? В больницу?

И опять слишком откровенными были его глаза.

— Спасибо, Володечка, — сказала Маша, как могла бы ему сказать женщина, много старше его. — Я хочу пешком, Володечка, не обижайся.

И пошла дальше, оставляя его в этом голубом безмолвии.

Володя долго курил, поглядывая, как удаляется легкая фигурка, растворяясь в нестерпимом сиянии снегов.

Потом резко хлопнул дверцей.

Машина развернулась круто, рванулась так, что, казалось, вот-вот взлетит с вытаявшей клочками дороги. А то сунется носом в кювет, не успев разглядеть поворота. Или врежется в придорожную сосну.

Лида тоже приметила перемену в сестре. Не спрашивала, ждала, когда сама расскажет.

Маша переплетала сестре косы: разрешили той уже сидеть, рассказывала:

— В лесу-то как хорошо, Лидуша! Пешком я шла… А в кормоцехе одно наладят, другое что-нибудь из строя выйдет…

И вдруг, боясь выдать себя, спросила:

— А как дочку назовете, Лидуша?

— Да придется, небось, конкурс объявлять на имя-то. Все вроде у нас есть, какие только знаем, — смеялась сестра.

— Лидуша, — вспыхнула Маша, смутилась, — не называйте Олей.

Лида недоуменно ждала.

— Сережа очень хотел девочку. Олей мечтал назвать…

Все еще не понимала Лида, к чему она все это говорит.

— …Лидуша, — совсем тихо, почти шепотом созналась Маша, — мне кажется, я… А у нас всегда девочки были. И у мамы. И у Шуры. И у тебя. Может, и у меня… Сережа так хотел Олей…

— Машенька! — поняла наконец сестру Лида. — Радость-то какая!

— Лидуша, — шептала Маша, — поверь, мне больше ничего не надо, только бы его кровиночка со мной осталась…

— Теперь тебе поберечь себя надо, теперь волноваться тебе, Машенька, ни-ни…

И обнявшись, плакали от радости.

В один из этих-то, уже не зимних и еще не весенних дней и получила