Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

Взревели трактора.

Лида устроилась рядом с флягами на телеге и, пока кусты колка не закрыли поле, все смотрела на ползущие по нему проворно, как большие жуки, трактора, на облака серебристой пыли, поднимающиеся над ними, на теплое струящееся марево, всегда радующее крестьянское сердце.

Отмытый от пыли и мазута, принаряженный, сидел в переднем углу горницы Виктор, держал в огромных ладонях свое дитя, улыбался блаженно.

В праздничных же платьях с разноцветными бантиками в косичках, подходили к нему девочки, рассматривали сестренку, тянулись поцеловать сморщенное личико.

Лида хлопотала у стола. Чего только на нем не было! Соленья, варенья, груда яиц, румяные пирожки, а она все ставила и ставила закуски, расталкивая сгрудившиеся на столе тарелки.

Маялась Антонида Степановна у самовара, растапливала его лучинками, вспоминала:

— Мамонька уж так любила из самовара почайпить!

Скоро он зашумел, запосвистывал уютно.

Маша взяла из ладоней Виктора девочку, прижала осторожно к груди, затихла так с ней.

Пришлепала к младшей своей сестренке двухлетняя Катюшка, ткнула пальчиком так, что едва успели схватить ее за ручонку:

— Газки ето, газки ето!

— «Газки, газки»! — подбросил ее под потолок Виктор. — Вот выткнешь сеструхе газки!

Потом все сидели за столом дружной да ладной семьей.

Выпили по рюмочке наливки за новорожденную.

— Виктор, а ты-то! — позаботилась о зяте Антонида Степановна, — может, тебе в стакашек?

— Не-е, чуть свет — на поле.

Крошечная Лиза дрыгала ножонками в качалке.

— Как налиточек! Как налиточек! — хвалила ее Антонида Степановна и тут же спохватывалась, успокаивала мать: — Ты не думай, мы неурочливые, синий глаз неурочливый!

— Да не верю я, — смеялась Лида.

— Вот Шура у нас черношарая, та урочливая! — и вздохнула: — Ох, как там она? Что там с ней деется!

— Катит уж, поди, домой!

— Споем-ка, — отодвигая посуду, предложила Антонида Степановна, — нашинскую, мамонькину любимую, — и первая вполголоса начала:

На берегу сидит девица,

Она шелками шьет платок…

По-особому, строго и серьезно, пели Петровы эту песню, потому что была она для них не просто песней, каких они перепели вместе немало. Как завет, получили они ее от своей матери. А она получила — от своей. И так неизвестно, на сколько колен уходит корнями своими эта песня в глубь их рода.

И теперь они этой песней благословляли новую жизнь.

— Эх, Шуры нет, — пожалела Антонида Степановна. — Вот в этом месте выносить бы надо, а у нас у всех голоса низкие. Ну-ка, — обратилась она к старшенькой Лидиной дочке, — Валюша, попробуй! — И показала: — А я всех лучше и моложе… вот эдак надо. Ну-ка, попробуем… и моложе… поднять надо.

Запели снова:

Нас три сестры: одна — графиня,

Другая — герцога жена,

А я всех лучше и моложе —

старалась поднять песню Валюшка:

Простой купчихой быть должна…

— Хорошо, хорошо! — похвалила ее Антонида Степановна.

Зарделась от гордости Валюшка.

Слушала песню, будто что-то понимала, маленькая Лиза.

А Шура действительно катила домой. Стояли они с Галинкой у окна. Шура смотрела, растроганная, приговаривала:

— Скоро, скоро уже. Смотри! Наши уже места пошли!

Мимо кружились хороводами березовые рощи в облаках молодой зелени, хмурые ельничники, сосновые боры.

— И дома, дома точно, как у нас! Видишь? У нас все так строят — коньком на улицу. И дворы непременно под тесом…

— А дров-то, дров! Давно мы с тобой этакого богатства не видывали.

И припадала к окну, не в силах оторваться от весенних пейзажей, напоминающих родные места.

— А папа как там без нас? — вздыхала Галинка.

— Приедет, — торопилась успокоить дочку Шура, — обязательно приедет! Уж я-то его знаю!

И тянулась нетерпеливо черными глазищами, к окну.

По улицам родного села Шура бежала, будто кто ее подгонял. Бежала и все видела, все примечала.

И новые дома, выросшие без нее в благоустроенном квартале, как игрушки стоят, что в твоем городе.

И клуб совсем почти готов.

— Ишь, красавчик, — радовалась нездешнему, стеклянному фасаду клуба.

— Прикатила? — то и дело спрашивали, посмеиваясь, встречающиеся Шуре сельчане.

— А долго ли мне! — в тон им отвечала неунывающая Шура.

Перед кабинетом Константина Ивановича приостановилась, заволновалась.

— Это не по правилам, Егор! — кричал в трубку парторг. — Не по правилам! Ты вчера сводку не дал, а сегодня и выскочил за счет двух дней в передовые! Так не пойдет!

— Ну, здравствуй, путешественница, — пожал крепко Шурину руку, усадил перед собой.

— Остановилась-то где?

— У Маши.

— С квартирой придется подождать.

— Ну-к что! Профукала, так подожду!

— Видела? Скоро два шестнадцатиквартирных сдавать будем, подавай заявление. Если, конечно, до тех пор не рванешь еще куда.

— Не рвану, Константин Иванович, ни за что! — и добавила, оглядев кабинет: — Как березка подросла!

В углу от пола до потолка росло комнатное деревце — березка.

— У меня с этой березкой история однажды вышла, — усмехнулся Константин Иванович, рассказал: — Приехал как-то, давненько это было, тогда она вот такая всего и была-то, так вот, приехал один начальник мой из района, говорит со мной, а сам что-то, вижу, фыркает. И то не так, и это неладно. Что, думаю, на него нашло? А уж перед отъездом и говорит: «Что это, — говорит, — ты, как баба, цветочки в кабинете развел? Стыдно даже». Во-он оно что! Долго потом помнил эти цветочки, дались они ему. На всех совещаниях и конференциях все меня ими покалывал. А я еще больше холить стал березку эту…

— На каждый роток не накинешь платок, — сказала Шура.

— Вот именно, — засмеялся парторг. — Вот что, Шура, — серьезно уже продолжал, — хочу я вас, всех сестер Петровых, на одно дело сагитировать…

— Опять экс… эск… — всегда спотыкалась на этом слове Шура.

— Да, можно сказать, эксперимент. С Аркадием Евгеньевичем мы уже советовались. Надо бы нам начинать наших пестрянок высокоудойными коровами заменять. Есть такая порода — эстонская, до тридцати литров враз дают…

— Тридцать литров враз? — подскочила Шура. — Ну, это вы, Константин Иванович, заливаете!

— Тебе говорят — слушай, — по-свойски одернул ее парторг. — Но в наших условиях это не проверено…

— Ну-к, что, Константин Иваныч! — сказала польщенная Шура. — Согласны мы! Экс… эск…

— Опыт, — помог парторг.

— Тьфу! Опыт так опыт! Только уж как я соскучилась по пестрянкам моим!

Легко на сердце от песни веселой,

Она скучать не дает никогда! —

как только вошла в корпус, запела задорно Шура.

Вздрогнула всей кожей Мадонна, вскочила взволнованно на ноги, забыв о своей красоте и стати.

Ах, что это была за встреча!

— Матушка моя, любимица