Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

Распахивала Мадонна свои и без того большие коровьи глаза, словно боялась, не сон ли это.

На ногах уже была вся группа. Нетерпеливо ждали пестрянки прикосновения любимой своей хозяйки, неизвестно где пропадавшей столько времени.

— Ну, что мне вас всех сразу, что ли, доить? — притворно ворчала Шура. — Еще, гляди, молоко спустите, вот хорошо будет, для ради встречи!

Шура, хоть и обещала в письме устроить Машину судьбу, однако подзадумалась, как узнала о сговоре ее с Володей. Ничего вслух не высказывала, а радости от решения Маши не испытывала: «Уж больно быстро, — думала с горечью о сестре, — утешилась. Не по-нашински это, не по-петровски». Вроде никого у них в родове таких не было, скоропалительных. Молчали и Лида с Антонидой Степановной, про то же, похоже, помалкивали.

Свадьбу не свадьбу, а что-то вроде этого приурочили к концу сева. Цвела по-над речкой черемуха. Вечером, накануне того дня, долго бродила по берегу Маша, то ли уговаривала себя, то ли жалела.

А сестры тем временем стряпали; собраться решили в родительском доме, где жила Антонида Степановна. Вот тогда-то и наговорились досыта. И так судили, и этак. Ладно ли, что не вмешались, согласились молча со свадьбой этой. А век-то без любви ох каким долгим покажется. Да и Володино дело незавидное, на что решился парень! Хватит ли доброты да терпения? А ну, как запьет с горя, ведь умом решилась идти за него Маша, не сердцем. Посудили-посудили, а ни к чему не пришли: поздно уж решать-то, будь что будет.

После торжественного собрания в клубе, на котором не забыли и сестер, и зятя Виктора, отметили и премиями, и грамотами, особенно уютно и тепло показалось всем в отчем доме.

Шелестела за окнами белыми гроздьями черемуха. Празднично блестела в углу стеклами старинная горка с посудой. Расстилались под ногами простиранные половики. Дымились на столе горячие рыбные пироги. А веселья не получалось.

Захмелевший и от почета, и от наливочки Виктор попросил:

— Тося, у тебя где-то водилась балалайка?

Зачастила, выговаривая свое заветное, балалайка. Позванивала в горке посуда. В стороны были раздвинуты половики.

В хороводе женщин плясал Володя. Эх, как плясал! То замирал, поводя могучими плечами, то срывался с места и волчком вертелся вокруг своих будущих родственниц так, что светлая его рубашка молнией металась в темноватой от кустов черемухи горнице. Он переплясал всех. Первой отошла в сторонку Лида, стояла, любовалась им. Потом Антонида Степановна опустилась на стул:

— Ох, задохлась совсем, Володьша, с тобой! Ну, мастак ты плясать! Вот не думала!

Шура еще держалась, вся упаренная, повизгивала в такт притопам:

— И-и-их! И-и-их!

Но и она сдалась. И все ходил колесом Володя, наклоняясь, словно разглядывая, хорошо ли дробят ноги. Разбрасывал свободно руки, поводя ими под музыку красиво. Для Маши старался Володя, ее вызывал в круг. И она решилась, встала, расправилась вся, улыбнулась ему ответно. И уже было захватила ее музыка. Да вдруг замерла Маша на месте, обвела всех будто очнувшимися от сна глазами, повалилась головой на плечо своей старшей сестры, матери своей:

— Нянька! Нянька! — прорвалась ее душа. — Хоть бы приснился он мне, нянька! Хоть бы во сне его увидеть, и то — счастье! Се-ре-женька!

Выскочил из дому Володя в мокрой от пляски рубашке, перемахнул через прясло, бежал по огороду, по грядкам, не разбирая дорожек, к лесу бежал, что начинался прямо за огородами.

Иван, как и предполагала Шура, недолго пожил без семьи в своем разрисованном домике, надумал возвращаться. Но сначала, хитрован, письмо прислал, ультиматум: просто так сдаваться не в его характере.

Читала Шура письмо сестрам, комментировала:

«…Жить здесь, конечно, можно, но шибко уж жарко, это действует на суставы, болят ноги… (счас все заболит). И подошвы ноют, как у нашей сестры Тоси… (у вашей, у вашей)… но есть от этого вроде лекарство — солидол…»

Смеялись сестры, понимали хитрость зятя: и вернуться надумал, и оправдаться надо.

«…На ночь солидолом ноги смазать, в пленку и в носок, а утром смыть. И так двадцать раз, помогает. Передай это Тосе. Потому, хоть и нравится мне здесь, а придется, видно, возвращаться на суровую родину… Присоветуй, родная моя жена…»

Опять покатились все со смеху: хитрил зять, да больно уж открыто.

«…А вернусь я к тебе с одним условием: в казенной квартире жить не желаю. Да меня хоть на Красной площади посели, я и там дом свой построю! Согласна ли ты, чтобы я в совхозе нашем свой дом поставил?..»

— Ты уж, Шура, соглашайся на дом-то, может, угомон его возьмет! — торопилась с советом Антонида Степановна.

В поселок Иван заявился как хозяин. Прежде чем разыскать семью, ходил с чемоданчиком по вновь строящимся объектам, осматривал все придирчиво, не обращая внимания на шепотки за спиной:

— Явился — не запылился!

— Наездился!

— Да, неловенький Шуре достался!

— Все повыгодней где ищет!

— А руки все же у него золотые!

Остановился Иван у клуба, обошел кругом. Вроде придраться не к чему. Нет, нашел.

У фасада трепетали на ветру высаженные весной топольки.

— Это кто же так делает, а? — возмутился Иван. — Не могли, что ли, поровнее? Нитку бы протянули! А то насадили, будто червяк прополз!

Пошел дальше, хмурясь.

Иронически осмотрел и квартал шестнадцатиквартирных домов.

— Это кто же придумал крестьянина в эти коробки селить? Ни тебе огородика, ни садика, ни стайки, ни ямки, ни поросенка, ни ягненка…

Дал волю языку и на новой ферме.

Там в корпусах, пока коровы жили в лесу, велись срочные работы по переделкам. Раздвигали стойла, чтобы и транспортер оставить, и въезжать бы можно было автокару.

Зарывали одни траншеи, рыли новые.

— Городские рисовали? — спросил у рабочих Иван.

— Они.

— Вот-вот, они умеют, читал в «Крокодиле»? Значит, заканчивают у нового дома асфальтировать тротуар. Приходят газовщики: ну, спрашивают, вы скоро свою работу сделаете? «А что?» — те. «Да вы закончите, так мы начнем: трубу одну положить забыли!» Ха-ха! Так и вы!

Потом долго ходил из корпуса в корпус. Осматривал стеклянный молокопровод. Разбирался, как работает система навозоудаления.

Перед входом в помещение, с которого уже начинался собственно завод по обработке молока, в сепараторную, остановился, разговаривал сам с собой:

— Значит, здесь коровники, стало быть, деревня… а здесь, — кивал на сепараторную, — завод, стало быть, город. Хм…

— Ты с кем это, Иван? — окликнул его один из рабочих.

— Да вот смотрю: хитро получается! Все говорим: «Стирание граней между городом и деревней». А здесь вроде и порожка никакого нет, не то что грани! Куда, говорю, я