Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

— В центр, — продолжала играть придуманную роль Антонида Степановна. — Где остановиться, укажу.

Подозрительно покосился на нее шофер, продолжал рассказывать:

— Думаю: «Ну, как мне их помирить?» Придумал. Вижу впереди нырок порядочный. Эх, была не была! Как брякнул свою старушку в нырок этот! Они, конечно, в объятия друг к другу угодили от толчка этого. И уж больше по углам не разбежались, опять давай целоваться… Так куда прикажете?

«Артистка» давно уже беспокойно к домам присматривалась.

— Здесь, — выбрала один, старинный купеческий особняк.

Отсчитала серебро.

Таксист пересчитал монеты, проворчал разочарованно:

— Так и есть! Артистка!

Дом этот Антонида Степановна помнила, особенно балкон Грининой квартиры: один такой, наверно, во всем городе — со скворечником. Была как-то, вскоре после той счастливой встречи с ним, в городе на семинаре доярок, отыскала адрес, даже в дверь постучаться решилась. Да соседи объяснили: на гастролях, мол.

Сейчас она устроилась в скверике напротив так, чтобы не пропустить Гриню, как станет он домой возвращаться. Можно было бы в дом к нему зайти, и концерт его пока посмотреть по телевизору (цветной, поди-ка, уж имеют), да все эти годы чувствовала Антонида Степановна вину перед домом его, за ту единственную ночь чувствовала.

И так ей захотелось концерт Гринин послушать! Огляделась: нет ли поблизости клуба какого, там уж и телевизор быть должен.

Помог ей продавец газет в киоске, старичок аккуратненький такой, когда спросила его об этом.

— Вон в том доме видите крайнее окно? Там одна моя приятельница по преферансу живет. Она всегда дома. Идите к ней, скажите, я рекомендовал…

— Да, поди, неловко?

— Ловко, ловко! — подбодрил старичок.

— Вы, вероятно, по поводу обмена? — открыла ей дверь красивая, несмотря на годы, старушка. Реденькие, совершенно седые ее волосы были тщательно завиты и серебряным ореолом обрамляли лицо.

— Так меняться я не желаю! Это моя разлюбезная племянница решила прибрать к рукам и меня, и мою квартиру. Разумеется, объясняется это благородно: мол, годы, мол, нужен уход… А я, знаете, в няньки не желаю! Я так люблю свой двор, здесь у меня друзья…

— Да я, — едва пробилась сквозь эту тираду Антонида Степановна. — Вы уж меня простите, ради Христа! Меня к вам старичок из киоска…

— А-а, — кокетливо улыбнулась старушка и поправила локон, — Иван Ильич? Так что же?

— Мне бы передачу посмотреть, нездешняя я…

— Тэлевизионную передачу? А что за тэлепередача?

— Земляк мой петь будет, Меньшиков, Григорий…

— А-а, слышала! — включила старушка телевизор. — Так он ваш земляк? Как интересно!

— Возгудает уже! — выдохнула Антонида Степановна, когда вспыхнул экран, и подалась вся вперед, и замерла так до конца передачи.

А уж лучше бы и не смотреть. Если бы только пел Григорий, как раньше в нескольких передачах бывало. Слушала тогда его Антонида Степановна, а все никак поверить не могла, что это он, тот самый Гриня. В этот же раз он еще и на вопросы ведущей отвечал, как в артисты попал да почему, мол, народные песни петь любит.

Он и расскажи всю их историю. Была, говорит, в селе нашем певунья, редкого голоса, да и красоты редкой обладательница… Это с экрана-то, в глаза-то прямо ей глядючи. Она и дышать, кажется, перестала от волнения, а Гриня знай свое. Жаль, говорит, не пришлось Тосе, вместо матери тогда сестренкам осталась. А я, говорит, хоть и давно в городе живу, а село родное помню. И березу под окном, что еще дед отца, то есть прадед мой, сажал, тоже помню… Есть, говорит, у меня там местечко одно заветное.

Испугалась Антонида Степановна откровенности его, ладони к пылающим щекам прижала. Старушка хозяйка присмотрелась к ней, из комнаты деликатно вышла. А Гриня рассказывал, не жалея ее, не ведая, что сейчас с ней деется.

…И на фронте, говорит, о нем помнил и до сих пор во сне его вижу. Проулочек такой меж двумя огородами, неезженый, нехоженый. Гусят только там веснами пасли. Так вот этот проулочек покрывался золотыми гребешками, сплошь весь, одуванчиками они по-научному-то зовутся, цветочки эти простенькие. А как расцветут — ну ровно кто золото просыпал… Вот если у кого есть в сердце полянка такая, богатый, я считаю, тот человек!..

Так вон почему любил Гриня в тот переулочек захаживать. Идут они, бывало, с репетиции ли, или с поля, он Тосю за руку, поотстанут, поотстанут и — туда. Прислонится Гриня к пряслу, обнимет ее покрепче, шепнет: «Смотри!» Аж глаза, бывало, заломит — до чего щедро цвела полянка, свидетельница счастливых Тосиных дней.

Всю обратную дорогу корила себя Антонида Степановна: как же она решилась на такое! Машино горе использовала, чтоб увидеться с ним! Ведь Машу-то, если согласна она, и с письмом к нему можно послать. Молодой да красивой помнит ее Гриня. А она бы и явилась к нему с руками-то вот эдакими, с головой-то седехонькой, с морщинами-то своими! Выжила, совсем из ума выжила, старая!

Дома ее ждала Маша. Кинулась на шею:

— Нянька! Измучила я тебя, нянька! Не хочу я ни в какой хор! Никуда я от вас не поеду! В институт поступлю заочно! Ты будешь гордиться мной, нянька!

— Институт — это хорошо, Маша, — опустилась устало на ступеньку крыльца Антонида Степановна, смотрела перед собой потухшими глазами.

— Плохо тебе, нянька? — встрепенулась Маша.

— Худо, сестричка!

И как раньше Машу успокаивала нянька, теперь так же Маша обняла ее, приговаривая: «Поплачь, нянька, поплачь, родимая моя!»

— Думала, состарюсь и успокоюсь наконец, — шептала Антонида Степановна себе ли, сестре ли. — А нет! Годы катятся, а сердцу нет угомону, рвется на части, свое просит… А телевизор я продам, вот что я сделаю! Или лучше ребятишкам в школу отдам, пусть разберут его на части, окаянного!

Вот он, тот проулочек, глухой, неезженый, нехоженый, среди огородов. Притаилась между двумя пряслами полянка. Бродили по ней гуси стайками.

А только как ни старалась Антонида Степановна отыскать взглядом хоть один золотой гребешок, не отыскала. Отцвела, отгорела полянка. Зато царствовали здесь пышноголовые недотроги-одуванчики.

Антонида Степановна сорвала один, дунула, как в детстве, — разлетелись пушинки.

— Куда лезете? Яжви-то вас! — кричала на гусят девчонка с длинной хворостинкой в руках. — Так в огород и норовят! Так и норовят!

А потом выпал снег. Он падал крупными хлопьями, заметая и эту полянку, и тропинки, отдаляя те события, которые произошли до него, до снега.

И казалось, что не снегом, а тишиной, покоем укрылось все село.

Но это только казалось, потому что