Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

Что-то ответили директору представители.

— А во что это нам выльется? Вместо четырехсот тысяч… — гремел за Володиной спиной его голос.

Маша шла, с трудом вытягивая ноги: развезло дороги, ни пройти ни проехать. Только на тракторах и ездили от поселка к поселку по самой большой необходимости. Вот и сейчас тянул трактор высокую тележку, груженную хлебом.

Рядом с ящиками примостились пассажиры.

— Здравствуй, Маша! — радушно привечали ее.

— Здравствуйте, — не поднимая глаз, отвечала Маша.

— Ишь, как перевернуло девку! — жалели.

— А что? — поинтересовалась, видно, нездешняя.

— Да мужик у ней недавно на мотоцикле разбился, вдовой ее сделал. Чужого ребенка спас, а сам…

— Ох-х-ох! Кака молоденька! Чья же будет?

— Петровых младшая!

— Знаю, как же, — передовицы все да певуньи!

— Вот-вот. Забудет. Вон Володьша поможет.

Им с высоты телеги все было видно; и кто идет, и зачем идет.

— Тенью за ней ходит. А она, говорят, как каменная…

— Любила, стало быть, мужа, — вздохнула нездешняя, и видно было: и о себе вздохнула, и свое что-то на память навернулось.

Натужно тарахтел трактор, еще больше развозя такую ладную совсем недавно дорогу.

Маша шла лесом — меньше грязи. Чавкала под ногами оттаявшая земля, пестрела клочками светлого нетронутого снега, голубела бесчисленным множеством луж и лужиц.

Маше даже стало как-то не по себе: словно немой пока, лес подсматривал за ней всеми своими глазищами.

Но скоро она привыкла к этим добрым печальным глазам. Немой лес вызывал даже сочувствие, и Маша, постепенно, сама того не замечая, перестала думать о себе. Чем дальше она шла, тем покойнее, легче становилось на душе. Монотонно чавкала под сапогами напоенная влагой земля.

Утонули по колено в воде молоденькие березки.

В немом очаровании замерли ранние предвестницы весны — распушившиеся вербы, заглядевшись на себя в зеркале талой воды.

Маша остановилась у небольшого озерца. Можно было подумать, что озерцо это не временное, что и летом, когда просохнет и оденется в зеленое земля, ветер будет рябить его воду. Но посредине озерца, прямо из воды, росли кусты рябины, смородечника. Значит, и оно временно, обречено.

Маша поискала глазами, быстро увидела, что искала. К двум соснам была крепко прибита жердинка. Сережа прибивал. Когда это было? Жердинка обветрела, потемнела, отполировалась, гвозди заржавели.

Маша примостилась на жердочке, засмотрелась на мертвую гладь озерца.

Долго сидела так, покачивая ногами, прислонившись головой к молчаливой сосне. Не думалось ни о чем. Просто хотелось сидеть так в этом немом, еще не очнувшемся от зимних снов лесу.

Вдруг где-то в вышине за вершинами сосен закурлыкал журавль. Ближе, ближе слышался его полный весенней радости голос.

Маша вскочила с жердочки, побежала на крик — так захотелось увидеть журавля — забрела в воду.

Но где-то в другом конце леса радостно откликнулась вторая птица.

Над самой головой, торопясь на этот зов, взлетел журавль, огласив лес радостью жизни.

Маша пошла в ту сторону, куда улетел журавль, забывая обходить малые и большие оконца воды. Ни о чем не думалось, не мечталось. Немо и пусто было на душе ее, как в этом безмолвном сыром сосняке. А когда очнулась Маша, огляделась, мурашки побежали по телу: место было незнакомое. Сгущались сумерки, обступали торопливо со всех сторон. Маша метнулась в одну сторону, в другую, только больше запуталась. Место оказалось гнилым, болотистым, ноги то и дело соскальзывали с кочек, в сапоги заливалась ледяная вода. «Господи! Да ведь недалеко я где-то! Что это со мной? — И суеверный страх сжимал сердце. — Ау-у!» — закричала Маша. Мрачная тишина висела над ней. «Ау-у-у!» — не в силах больше сдвинуться с места, опять крикнула она, не надеясь уже, что кто-то может услышать ее. «У-у-у!» — донесся вдруг до нее сильный мужской голос. А скоро зачавкала под сапогами болотная вода.

Он вылил из ее сапог воду, поднял на руки и понес, перешагивая кочки.

В машине было тепло, но Володя растер ей спиртом ноги, заставил глотнуть обжигающей жидкости, закутал в тулуп, обнял, чтоб скорее согрелась. Она прикорнула на плече его, и впервые за много дней и ночей расслабло, отошло ее сердце.

Когда приехала Лида из роддома, никто, занятый весенними заботами, не заметил.

Увидели ее уже спешащей не отстать от соседок, моющей окна, подбеливающей штакетник вокруг дома.

— Простынешь, Лида! — предупреждала соседка.

— Ничего не сделается!

— Здравствуй, Лидуша! — остановился Константин Иванович, опираясь о бодожок. — Говорят, сама прикатила? — улыбался приветливо.

— Сама! И так залежалась, да еще вози меня, встречай!

И спросила, смутившись:

— Виктор далеко сеет?

— На ближнем поле.

Лида, прижимая к груди дочку, завернутую в белое да розовое, смотрела в даль поля.

Там, сквозь марево парящейся на весеннем солнце пахоты, жуками ползли трактора.

Светлели боками осинки на том краю поля, сливались в непроходимый частокол.

Жирными пластами лежала у Лидиных ног земля. Торопились, прыгали по ней отъевшиеся нахальные грачи.

Здесь, на островке невспаханной из-за густого колка земли, начиналась новая жизнь: трудились муравьи, набухали почки, пробивалась сквозь прошлогодние стебли молодая зелень.

Лида села прямо на эту зелень — покормить проснувшуюся дочку. Пышные сине-сиреневые соцветия выглядывали из травы. Лида сорвала медунку посочнее, жевала аппетитно. Скатился с головы платок на плечи. Ветерок приятно трепал волосы. Трактора приближались.

Такой и увидел ее Виктор из кабины трактора: светлоголовой, кормящей ребенка.

Вот он проехал совсем рядом, пропыленный, перепачканный мазутом и оттого еще более белозубый.

Пытаясь перекричать шум мотора, спрашивал о чем-то. Лида не слышала, улыбалась.

Облако пыли долго вилось над его трактором, над сеялкой, серебрясь на щедром апрельском солнце.

Только для того, чтобы пообедать да заправиться зерном, остановились трактора.

Повариха открывала на телеге фляги с едой. Из фляг вился парок.

Молча, торопливо заработали ложками сеяльщики.

Виктор ел, поглядывая на жену, ни о чем не спрашивал. И ей не надо было объяснять, почему она, еще не совсем оправившись после трудных родов, пришла к мужу на пашню. Обо всем сказали ее глаза, ее руки, обнимающие дитя, вся ее осанка, выражающая покой и радость.

— Поешь с нами, Лидуша, — пригласил ее пожилой с морщинистым пропыленным лицом сеяльщик.

— Спасибо, дядя Михайло, сытая я…

Виктор протянул ей хороший ломоть ноздреватого хлеба, приказал:

— Ешь-ка! На воздухе знаешь как естся!

Отламывала от ломтя маленькие кусочки, жевала ароматный хлеб.

Радовался, глядя на них, дядя Михайло, мастерил ловко, еще, наверно, по фронтовой привычке, самокрутку.

Потом Лида смотрела, как Виктор нетерпеливо хватал мешки огромными ручищами и сильно и легко вытряхивал в сеялку мешок за мешком, крепко держа их за углы. И не верилось, что эти же самые