Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

Константин Иванович молчал, опустив голову, будто он один был виноват во всех этих просчетах. Энергично черкался в календаре директор.

— И обойдется все это нам чуть не вдвое дороже.

— Да, — вздохнул Константин Иванович, — дорогонький эксперимент!

— И ты! — взбеленился директор. — Дался вам этот эксперимент! Сказать ничего нельзя, чикал я вас и брякал! — И успокоился так же быстро, сказал устало: — Да, дорого. И все же, несмотря ни на что, выгодно во всех смыслах: и в смысле экономики, и вообще… Я вот как-то подсчитал, сколько мы только на одни стены на старых фермах денег вымазали. Я имею в виду покраску, побелку. Солидная сумма получается! А ни гигиены, ни красоты. Эх ты, поэт! Выше голову! Придумаем что-нибудь. Проектировщиков вызовем…

Директор прошелся по кабинету, усмехнулся вдруг:

— Как она нас сегодня, а? Ох и бойка! Сестрички-то ее попроще… Хорошие бабы!

— Хоть бы все у нее обошлось, — заботился Константин Иванович. — Да с Машей надо что-то придумать. Сменить бы ей привычную обстановку.

Директор ходил по кабинету, и непонятно было, слушает ли он парторга или о своем о чем-то думает.

— …Она ведь техникум окончила, — продолжал Константин Иванович, — предложил перейти по специальности, не хочет. Вот думаю, может, в институт бы ее… У тебя нет никого в институте, чтобы повнимательней, без лишней травмы, а?

— Эх, поэт, поэт, — остановился перед ним директор, — мне бы твои заботы!

И в последующие дни не заработал кормораздаточный транспортер. Пройти через кормозапарник было задачей не из легких, даже без ноши. Помещение перегораживали трубы разных размеров, лесенки, подпоры.

Чертыхаясь, обходили эти препятствия женщины и все носили и носили в коровник охапки сена.

— Девчата! — сверкнула глазами Антонида Степановна. — Что я придумала! Санки надо приспособить для этого! Кто его знает, сколь еще они проремонтируют!

— И верно, — поддержали женщины. — Чем так-то толкаться!

— Я счас это дело спроворю! — пообещала Шура и шустро запрыгала через трубы и перегородки, заторопилась к выходу.

А пока она бегает, улучили женщины минуту отдохнуть. Опустились прямо на эти трубы Да перегородки, развязали платки, вытряхивая из них солому.

Эх, свадьба, свадьба, свадьба

Пела и плясала… —

завела было песню Зинша, да никто не подхватил, не откликнулся.

— Эту, Зина, надо на просторе петь, — объяснила, почему угасла песня, Антонида Степановна. — Высоко да широко. А здесь что подушевней, поласковей.

И тихонько, вполголоса свою предложила:

Береза, белая подруга…

Скажи, скажи, какая вьюга… —

сразу подхватили песню остальные.

С помощью детских санок, которые свободно проходили между кормушками, дело пошло скорее, и повеселели лица женщин:

— Может, вырвемся перед дойкой домой на часок!

— Ну, теперь ни к чему нам и механизация!

— Это чье же это рацпредложение? — появился в коровнике щеголеватый, весь подтянутый с фотоаппаратом через плечо заведующий клубом Елисей Николаевич.

— А-а! Сатира пожаловала и юмор! — балагурили доярки.

— Юмора!

— Давай, Елисей Николаич, впрягайся-ка лучше!

— Ты слушай, Николаич, — зашептала ему на ухо Антонида Степановна, догадавшись, зачем он пожаловал к ним. — Не снимай уж это, — показала глазами на обоз санок, груженный сеном. — Никто ведь не виноватый. А директор-то, может, сам пуще нас с тобой переживает. А ты лучше сними-ка нас, редко ведь все-то вместе робим.

Во дворе прихорашивались, одергивали халаты, вынимали друг у друга соломинки из волос, облизывали, чтоб поярче были, губы на ветру.

Елисей Николаевич примерялся долго: то много свету, то мало. То фон не тот, то тени на лицах.

— А Маша-то! — спохватились сестры. — М-а-а-ша!

Маша вышла.

— К нам, Маша!

— К нам!

Поколебавшись, Маша шагнула к сестрам. Те обняли ее, замерли.

Щелкнул наконец фотоаппарат. Еще раз, для верности, еще.

К Елисею Николаевичу подошла пожилая Ивановна, потянула его за рукав:

— Ты, Николаич, снял бы меня однуё. К фотографу-то некогда, а мне вот как надо дочке в город послать. Пришли, просит, мол, стосковалась…

И заплакала, торопливо смахивая тыльной стороной ладошки слезы с морщинок.

— Пожалуйста, Ивановна! — с готовностью откликнулся Елисей Николаич. — В чем дело!

— Да нет, Николаич, — застеснялась Ивановна. — Ты бы меня тама, в коровнике. Чтобы трубочки стеклянные было видно. Хочу, чтоб, как мы теперя робим, было видно.

— Да там свету мало, Ивановна!

— Ну, ин ладно и здеся…

И заволновалась, как бы получше сняться. Любое дело для Ивановны — важное дело, работа. А работу, надо делать с толком, хорошо да серьезно.

Долго искала рукам применение. За спину? Неладно. По швам? Ровно солдат.

Кто-то догадался доильный аппарат принести.

Сразу легче стало, привычней.

Замерла на фоне новых строений строгая, до слез простая и этим красивая Ивановна. Напряженно, боясь моргнуть, чтобы все дело-то не испортить, всматривалась в глазок фотоаппарата.

Виктор, муж Лиды, большой, с огромными руками, возился в мастерской со своим трактором: шла подготовка к посевной. Один за другим появлялись трактористы, проходя мимо Виктора, останавливались, спрашивали:

— Ну, с кем поздравить?

— Да не с кем еще, — всем одинаково отвечал Виктор.

— Опять Антона ждешь? — засмеялся сосед.

— Его.

— В прошлый-то раз получился сын Катерина, кажись?

— Катерина, — крепко закручивал Виктор гайки большими в ссадинах руками.

Замолчали вдруг в мастерской, перестали работать. Виктора словно что-то толкнуло изнутри: поднял голову.

В проеме двери стояли все три сестры.

Машинально вытер тряпкой руки, шагнул к ним, как в омут.

— Не пугайся, Виктор, — успела вперед других Шура.

— Кесаря будут делать, — прошептала Антонида Степановна, да так, что все в мастерской услышали.

И кто-то из трактористов вздохнул:

— Беда не приходит одна…

— Поеду! — рванулся к выходу Виктор.

— Да не пущают к ней, не пущают! — остановили его сестры. — Потерпи как-нибудь до завтрева.

— Ребятишек-то ко мне приведи, — сказала Шура.

— Зачем? — не понял Виктор.

Потом опять работал. Вернее, руки работали, а хозяина словно и не было здесь.

Сосед посматривал на него тревожно, успокаивал неумело:

— Ты это, не шибко. Кесаря часто делают. И ничего. Вон Вальку знаешь? Сенькину? Тоже кесаря делали…

Вечером Виктор до самых густых сумерек выгребал снег из двора. Так работал, что ходуном ходили лопатки под взмокшей рубахой.

Из-под надвинутой на лоб шапки стекали капельки пота.

Там, где лопате не поддавался снег, брал кайло, с силой долбил спрессованный, толстый слой льда. До самой земли долбил, пока не показывалась осенняя трава.

Мертво смотрели на него неосвещенные окна дома — девочек увела-таки Шура.

Словно боясь этих окон, этого сразу нежилого дома, Виктор отворачивался от него и махал, махал лопатой что есть мочи.

Лиду разрешили навестить в один из