Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

Усмехнулись в зале, мол, знаем, про что сейчас запоешь.

— Слава богу, поездила я со своим разлюбезным по белу свету. Вот жили мы в одном колхозе. Ничего не скажу: хорошо работают там люди. И живут не хуже нас. А разница все же есть между нами. Мы как: надо — все бросаешь, бежишь на работу. Дома — хоть трава не расти! Так? А в колхозе том часто такое бывало: стучит бригадир в окошко утром. Настасья, там, Дарья, в поле пора! А Настасья или Дарья ему в ответ: «Не поеду нынче! Мне-ка шерсть бить надо на пимы! Очередь моя на шерстобитку нынче!» Вона как!

Смеются в зале, смеются руководители.

— …Вот горжусь я тем, что рабочая! И куда бы он меня, мой разлюбезный, ни увез, уж такая везде и останусь. А почему? Да потому, что в совхозе нашем выросла. Вот с таких лет. — Шура повела ладонью по-над полом, — поняла: перво дело — работа на производстве. А вы, — повернулась к столу, — агитировать!

Шуру, как и предполагали женщины, сменила Лида. Вышла степенная, величаво важная.

— Эта скажет, только держись! — шептались в зале.

И Лида сказала:

— Моя сестра Шура очень хорошо про рабочую нашу гордость говорила… А только скажу я вам, Аркадий Евгеньевич да Константин Иванович, кормить коров через окна — это все равно безобразие и не государственный подход к делу!

— Ты не волнуйся, Лида, нельзя тебе, — позаботился Константин Иванович.

— Ничего! Пускай привыкает!

Всколыхнулся опять зал.

— Конечно, наши бабы вывезут! Но вот я вспоминаю то партбюро, когда мы проект этот обсуждали. Тогда все размечтались, распылались! А я, помню, ночи перед этим не спала, все книжонки и журналы перерыла и нигде такого не встретила, чтобы кормоцех прямо к коровникам прилепили. И в Подмосковье на таких фабриках и в других местах корма развозят на автокарах. Нет, нам надо по-своему! Вот и получается: резку соломенную — в охапках! А посмотрите, что с уборкой напридумывали? Траншеи к выгребной яме тянутся через весь двор! Ну, хорошо счас оттепель, а зимой? Все замерзнет, что тогда? Бери, бабы, лопат ты, выставляй окна? Так? Правильно кто-то сегодня сказал: кто рисовал этот проект, фермы в глаза не видывал…

— Истинно, истинно, — кивали головами женщины.

— А где младшая-то? — шептались. — Той не до выступлений.

— Да она у них и вообще-то смиреная…

— А между прочим, — продолжала Лида, — протокол даже можно поднять: не я одна говорила обо всем этом на том партбюро…

Нечего было возразить ни парторгу, ни директору.

— Ну, Аркадий Евгеньевич и всегда-то не очень к нашему брату прислушивается, — вылепила ему Лида. — Все больше чикает нас и брякает!

Засмеялись довольные женщины:

— Вот отбрила, так отбрила.

Неприятно директору, да деваться некуда. Склонил упрямую голову, слушает:

— Ты, Константин, верно, сидел да стишки на том бюро сочинял.

Заулыбались опять в зале, на «боевой листок», исписанный короткими строчками, заоглядывались.

— Ты не думай, Костя, я не в осуждение. Стишки твои нам по душе, хоть, правда, иногда и прочитать-то их некогда. А все же приятно: не погнушался человек, да еще парторг, «боевой листок» в стихах составлять. Вон Зинша, так та стишки твои даже в тетрадочку переписывает, назубок учит!..

Ну, Лида! Теперь Зине не будет проходу: уже хихикают, стреляют в нее глазищами.

— В общем, в принятии проекта такого важного для нас объекта мы все оказались…

Лидия Степановна вдруг охнула тихонько, виновато оглядела всех, схватилась за живот и как-то вся вмиг осела, улыбнулась по-детски жалобно.

Женщины сразу окружили ее, засуетились.

— Володя! — закричал растерянно Константин Иванович, выбегая во двор.

Появился шофер Володя.

Аркадий Евгеньевич под руки осторожно вывел Лидию.

— За Виктором бы надо! — вспомнил кто-то.

— Не надо, пускай не тревожится, Володя довезет, — слабо проговорила Лида и вспомнила: — Маша-то где же?

Шура и Антонида Степановна уже устроились рядом с сестрой, по обе стороны.

В несколько голосов закричали доярки:

— Ма-ша! Ма-а-аша!

Маша прибежала раздетая, похожая в белом халате на медсестру.

— Здравствуй, Маша, — тихонько сказал шофер Володя. Но главное сказали его глаза. В такой обстановке это было совсем некстати. Да и всегда-то он, Володя, был в ее жизни некстати. Но что он мог сделать, если не могли молчать его глаза.

Маша не услышала его, не заметила. Стояла перед открытой дверцей бледненькая, несчастная, смотрела на сестру, страдая вместе с ней.

— Машенька, — через силу улыбнулась Лида.

— Торопись, — шепнул Володе Константин Иванович.

Машина тронулась.

Женщины по двое, по трое, потянулись к ферме. Константин Иваныч, раздетый, с непокрытой головой, стоял и смотрел вслед машине. В этом обыденном житейском событии — женщина собирается рожать — видел он сейчас, конечно, нечто возвышенное. Именно эта способность, которую он сумел сохранить до седых волос, приподниматься над фактами, иногда вопреки деловым качествам поэтически воспринимать их, и позволяла ему быть душой коллектива, в котором он проработал всю свою жизнь, исключая годы учебы и войны.

— Машенька, — увидел ее Константин Иванович.

Она тоже стояла и смотрела вслед машине.

К корпусу пошли вместе.

— Машенька, вот какое дело, — Константин Иванович, боясь разбередить ее, в то же время знал, чувствовал, что должен сказать что-то такое, отчего ей стало бы легче.

— Зоотехники нам очень нужны, девочка.

— Нет, Константин Иваныч, не пойду, — резковато ответила Маша и тотчас пожалела: нельзя с ним так, добавила мягче: — Нравится мне просто дояркой. Да и перезабыла все. Да и характер не тот. Не смогу руководить… Особенно теперь… — И побежала от него, чтобы не увидел навернувшихся от его участия слез.

Теперь ей вслед смотрел Константин Иванович, думая о ее судьбе.

Сгущались за окном кабинета директора совхоза сиреневые мартовские сумерки.

Аркадий Евгеньевич и Константин Иванович, похоже, не собирались расходиться по домам. Сидели в накуренной комнате, озабоченные, утомленные нелегким днем. Говорили все о том же — о неполадках в комплексе.

— Ну, с навозоудалением проще, еще не поздно переделать. А вот что делать с кормоцехом? — спрашивал сам себя директор.

— Да, кормоцех, — эхом откликнулся Константин Иванович.

— Сколько надо, к примеру, соломенной резки, когда пустим все секции? — спрашивал директор и сам отвечал, что-то вычисляя на листке календаря, — центнеров до восьмидесяти в сутки.

— Да, около этого, — опять откликался парторг.

— А производительность одной установки, чикал я их и брякал, сорок центнеров! Кто такое придумал? Три зарода в сутки перемолоть надо! Значит, — записывал в листок календаря, — первое: нужна еще одна установка. Второе: нет дозатора. А где его взять? Ведь рацион-то нужен