Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

— Ну ладно, — соглашалась покоренная Шурой юная доярочка.

— Да, — еще раз обернулась Шура. — Поначалу они удои сбавят; не переживай, привыкнут.

Константин Иванович просыпался, пожалуй, раньше всех в совхозе, даже раньше доярок. Идут они одна за другой к ферме, а он уже, едва различимый в предутренних сумерках, впереди похрустывает бодожком.

— По тебе, Константин Иванович, хоть часы проверяй!

— Привычка!

Ни о чем будто и поговорит перед дойкой, а настроение, глядишь, поднялось у женщин. С доярками поговорит; а там в мастерских работа начинается, он туда. «Обходительный» — прочно закрепилось за парторгом это уважительное на селе слово.

Сегодня ему пришлось на ферме задержаться дольше обычного: юная доярочка, сменившая Шуру, мучилась около Мадонны, не желавшей признавать в ней хозяйку.

— Ну, вставай, ну, пожалуйста! — уговаривала корову девушка.

— Ей петь надо, знаешь? — подошел Константин Иванович.

— Знаю! Да слов я той песни не знаю!

— Давай вместе: «Легко на сердце от песни веселой…»

Зашевелилась нехотя Мадонна, мол, кто еще вздумал пользоваться ее слабостью?

— Ну, Игнат, ну, додумался! Шуриных коров — девчонке подсунул! Ну, жук! — беззлобно поругивал парторг заведующего фермой.

— Ты с кем это, Костя? — засмеялась Антонида Степановна, мимо ее коров проходил он.

— Тося? — вздрогнул Константин Иванович. И смутились оба: давно так не называли друг друга. И не могли ни о чем заговорить. Продолжал обход Константин Иванович, будто ничего не произошло в эту минуту. Смотрела в его постаревшую спину Антонида Степановна.

Ох, что-то больно часто стали вспоминаться ей молодые годы!

Домик, построенный мужем Шуры Иваном в большой степной станице, резко выделялся среди мазаных, ровно побеленных приземистых хат.

Стоял он несколько на отшибе и был похож на невысокого человека в широковатой для него шляпе. Был он кстати и некстати принаряжен деревянными разукрашенными закорючками, чувствовал от этого себя франтом и высокомерно поглядывал вдаль двумя в резных ставнях окошками.

Шуру словно подменили. Ходила она как-то робко и не так скоро, как обычно бегала по улицам родного совхоза. Косыночку повязывала низко на глаза, будто смотреть ни на кого не хотела.

Только захлопнув калитку своего двора, давала волю чувствам: срывала с головы косынку, прятала в ней лицо, рыдала глухо.

Потом, выревевшись, опускалась устало на ступеньку крыльца, смотрела в одну точку бездумно.

Выходила полусонная дочка, садилась рядом, спрашивала:

— Мама? Почему меня все здесь зовут не Галя, а Халя?

Молчала мать.

Цвела черешня в саду. Шептались листвой яблони.

Отдыхал за окнами самосвал, ждал своего хозяина.

«Дорогие мои сестрички, нянька Тося, Лидуша, Машенька! Во первых строках спешу сообщить вам, что живем мы ничего. Люди здесь хорошие, добрые. Разговаривают, будто поют. Не то что мы, тараторки. И климат здесь хороший. Все цветет, теплынь. Домик Иван построил, как везде строил, весь разукрашенный. Построил его на старой усадьбе, так что есть большой сад, черешня, вишня, яблони, в общем, все, что положено. Работает он в совхозе. Хорошо работает. Не пьет. И курить собирается бросить…»

— Ну, слава богу! — вздохнула Антонида Степановна. Это она читала письмо Лиде. Той уже разрешили вставать, и сидели они в больничном коридоре под пальмой.

— Поедем в отпуск к ней фруктами питаться! — засмеялась Лида.

«Дорогие мои сестрички, — продолжала читать Антонида Степановна. — А только сбегу я отсюда все равно. Не ругайте меня и не судите. Все здесь мне чужое. Даже коровы и те кажутся не такие, некрасивые какие-то…»

— Вот баламутка! — опешила Антонида Степановна. — Хоть корми их с Иваном на заслонке! Мамонька, бывало, как подерется петух с курицей, вынесет заслонку, зерна на нее насыплет — мирила их так-то…

«Иван, конечно, ни в какую. Поглянулось ему здесь. Если говорит, уедешь, все порублю. А я ему: милый ты мой, руби. Это все дерево да тряпки. А в том ли счастье? Вот еще посмотрю маленько, как по-хорошему не согласится, чемодан в одну руку, Галинку в другую и — айда домой! Думаю, вы меня в беде моей не оставите…»

Опустились руки Антониды Степановны:

— Ну нисколь мы с тобой, Лидуша, не живем спокойно! Не одно, так другое, голова вкруг!

— Что сделаешь, Тося, жизнь, — отозвалась Лида, задумалась, договорила: — А иначе-то и жить, наверно, неинтересно, если голова-то не вкруг…

«…Как себя чувствует Лидуша? Поправилась ли? — писала дальше Шура. — Как Машенька? Сны я про нее худые все вижу. Как провожала меня, созналась: ошиблась она, не будет у нее ребеночка…»

Переглянулись сестры, опять заволновались, теперь уже за младшую.

— То-то я замечаю: опять сама не своя ходит, — покачала головой Антонида Степановна.

Лида смотрела в больничное окно. Бегали по двору молоденькие девушки в халатах, практикантки, смеялись, розовощекие, беспечные.

«Сколько еще у вас впереди всего — и доброго, и горького», — подумала Лида.

А Антонида Степановна читала:

«…А как хочет она ребеночка, то надо ее замуж выдать. За ней ведь Володьша сызмальства бегает… Ну, я приеду, что-нибудь сварганим…» — «Ты мастачка варганить-то! — усмехнулась Антонида Степановна. — Только все шиворот-навыворот оборачивается!» — «А Аркадию Евгеньевичу передайте: здесь на фермах корма тоже на автокарах развозят, на транспортеры не надеются. И кормоцех совсем отдельно построен. И стоит около него «корова» огромная. Так здесь машину зовут, которая муку сенную мелет. Посмотреть, так чисто корова — рогата, брюхата, траву жрет сутками, не нажрется. Как что случится с ней, орет, чисто как корова голодная. Вот бы нам такую…»

— Вот видишь, Тося: «у нас», «нам». Не прижиться ей там. Здесь только дома она. Что поделаешь, все мы такие.

— Ненормальные какие-то, — засмеялась старшая сестра и забеспокоилась: — Ох, что же с Машей-то, с Машей-то что же будет?

Аркадий Евгеньевич из города привез представителей проектного института, и теперь ходили они по территории фермы, осматривали траншею.

Володя сидел за рулем, косил глаза в их сторону, ждал. Аркадий Евгеньевич что-то объяснял представителям, энергично размахивал руками, то и дело кричал механику, стоявшему у пуска как начеку:

— Давай!

Начинал работать транспортер в траншее.

— Стоп! — орал директор и опять что-то объяснял, доказывал представителям. Похоже, они действительно впервые попали на ферму.

Володя понял, что это надолго, собрался было подремать на руле, да вдруг подобрался весь, вперед подался: по двору шла Маша. Казалось, она не видела ни людей, суетящихся у траншеи, ни его, Володи.

Когда Маша уже выходила из двора, Володя заторопился к Аркадию Евгеньевичу.

— Теперь нам ошибка понятна! — услышал, как воскликнул представитель. — Надо переделывать!

— Чикал бы я вас и брякал! — сквозь зубы выругался Аркадий Евгеньевич, оборачиваясь к Володе.

— Можно, Аркадий Евгеньевич, я на часок…

— Иди! — отмахнулся от него