Громовы Лозы - Райна Фотева

— Прости, мужик, — ровно произнёс Павел и протянул к нему мокрую руку, тот с охотой подал свою. — И за руки мокрые прости.

Первый день в Лозах — комом. Хуже не придумаешь, и Павел понимал, что виноват во всем только он один. Мог бы предупредить, что едет или подъезжает, но нет — хотелось сделать сюрприз. И он ведь даже цветы ей привез — букет из огромных малиновых и белых пионовидных роз, и нёс его, чтобы вручить, когда Митя указал, где искать сестру. Но ещё подходя к озеру, Паша увидел, как её белая головка склонилась к чьей-то чужой голове, а когда мужчина прикоснулся к её руке, в глазах просто почернело, и он отшвырнул букет вместе с приказом убрать руки. Паша поднял цветы, когда пошёл домой, бутон одной из роз грустно повис на стебле, и это полностью соответствовало тому, как чувствовал себя сейчас он сам.

Павел открыл дом, потом распахнул окна, чтобы впустить свежий воздух. Стянул джинсы, вытряхивая сигареты, зажигалку и ключи от машины — хорошо, что он её не закрыл, когда приехал! Достал из дедова шкафа большую упаковку риса, положил в кастрюльку телефон, ключи и засыпал их крупой. Вытащил из машины сумки и напялил на себя первые попавшиеся шорты. Выполняя какие-то рядовые действия, он продолжал проигрывать в голове произошедшую сцену. Паша раздражался и чертыхался от всего, его буквально трясло от гнева на себя самого. Надо было снова с ней увидеться, но без телефона оставалось только два варианта: идти в дом или караулить на улице.

С букетом в руках, но держа его слегка небрежно, как будто это веник, Павел появился во дворе у Громовых. Навстречу тут же выбежал Ромео, у амбара работал дядя Витя, в бане занимались братья, Паша успел увидеть, как они вошли в помещение. Какие-то чужие дети резвились возле «Января». Павел потрепал пса за ушами и огляделся ещё раз, рассчитывая заметить Катю, но, поскольку никого не увидел, быстро взбежал по ступенькам веранды и вошёл. Холл пустовал, и он прошёл через столовую на кухню, где увидел тётю Аню с подругой, они кашеварили, активно болтая под работающее радио. Ничем не выдавая себя, Паша ретировался и решил, что самый короткий путь — искать Катерину в её комнате. Поскольку он уже неоднократно бывал там, дойти до нужной двери не вызвало затруднения. Он постучал и нажал на ручку.

Просторная светлая комната была пуста. На кровати небрежно лежало голубое платье, в котором она была у озера. Всё кругом пахло ею, и Паше хотелось задержаться, надышаться этим ароматом впрок. На комоде — фотография, где юная Катя сидит на высоком пне возле озера, подобрав к груди ноги, а длинные волосы рассыпаны по плечам. Она спиной к фотографу, лишь чуть обернулась — и в этом кадре было что-то от русалки, выбравшейся на берег и застигнутой врасплох. Когда однажды Паша впервые увидел это фото и стал восхищаться, Катя отмахнулась, сказав, что ей тут тринадцать и она сама на себя не похожа. Но она ошибалась. Паше нравилось, потому что он видел в этом кадре именно ту девушку, с которой общался каждый день. А теперь каждый раз, глядя на снимок, вспоминал ещё и о том, что именно эту девчонку он целовал впервые.

На столе россыпью лежали вырезки с изображением деревянных домов, какие-то карточки, множество ручек и текстовыделителей. Паша вспомнил, как в прошлый раз, когда был здесь, сидел в жёлтом кресле в углу и ждал, пока Катя закончит работу. Он рассматривал её обнажённые лопатки над резинкой летнего сарафана и точёный переход от плеча к шее, с трудом удерживаясь на месте. Если он сейчас сядет там же и дождётся её прихода, это будет адекватное решение? — думал Паша и в итоге решил, что нет. Он положил цветы на кровать, глубоко вздохнул и вышел.

Незамеченным выйдя из дома, он снова оглянулся и пошёл к себе. Катя пряталась. Он обидел её. Но сегодня Паша слишком устал, чтобы искать, он проехал больше восьмисот километров и хотел только залечь в кровать. Он злился на себя, злился на обстоятельства, на мужика на пирсе и на Катю тоже, что не дала ему возможности восстановить мир между ними. Засыпал тяжело: подушка была неудобной, матрас с какими-то шишками внутри, душно, а отключаясь, несколько раз просыпался от того, что его словно дёргало током, и всё начиналось по-новому.

* * *

Паша позвонил мне вечером следующего дня. Я гуляла с Дашей на детской площадке, благо ей быстро надоело играть в песке и она охотно пошла к коляске, куда я и усадила её во время разговора.

— Ну что ты, — заботливо спросила я, приглашая брата к рассказу о чём-нибудь интересном, а не просто помолоть языком, — как дела у тебя?

— Да накосячил опять, — едва слышно произнёс он.

— Когда ты успел, ты же только приехал?! — я аж выпрямилась, хотя сидела на корточках, вытирая дочери ручки влажными салфетками.

— А я прям сразу по приезде, не стал ждать удобного случая, просто обделался в первые минуты.

— Так, я жду подробностей, — ответила я, снова сосредоточившись на маленьких пальчиках.

Паша в мельчайших деталях изложил ситуацию.

— Ой-ёй-ёй-ёй-ёй…. — приговаривала я, словно ушиблась, когда узнала, что именно он сказал Кате, меня аж всю перекосило, как от зубной боли. — Я надеюсь, ты уже сто раз извинился?

— Я ни разу не извинился, Лиль, она избегает меня. Прихожу — её нет. Звоню — не отвечает, а когда пишу, она даже не вскрывает сообщения.

— Согласись, её можно понять? — я шла по улице, толкая прогулочную коляску, пока моя красивая девочка созерцала окружающий мир.

— Мне не нравится, что я не могу её достать.

— Ну почему же, достать её у тебя, кажется, уже получилось, — чёрный юмор — моё всё. — Ну а если серьезно, Паш, чего ты хочешь?

— В смысле?

— Да в прямом смысле, — строже произнесла я. — Тебе что, двенадцать, что ты не в состоянии справиться с эмоциями? Или не можешь держать язык за зубами, как будто не понимаешь, что не всё, что приходит тебе на ум, должно быть произнесено?

— Я стараюсь, — грустно сказал он в ответ на мою отповедь. — Просто иногда не получается.

— Значит, надо стараться сильнее. — Паша молчал. Я поправила панамку на голове дочери, проверила, не повесил ли брат трубку, и снова заговорила, опять испытывая необъяснимую жалость к взрослому мужику: — У тебя чувства к ней? — спросила я