Громовы Лозы - Райна Фотева

на большой новый дом, светящийся и звучащий в тёмный летний вечер, маня в свои тёплые объятия. У неё тоже горел торшер между кроватью и столом, подсвечивая комнату, но не слепя. Паша хотел сесть в жёлтое кресло в углу. Хотел смотреть, как она пишет, печатает или клеит проект, пусть делает то, чего будет просить её душа, а он бы просто посидел рядом. Когда она была рядом, темнота отступала.

— Кать! — вдруг выкрикнул Паша, как будто даже неожиданно для самого себя.

Это был зов души. Сердце бухало, словно он пробежал несколько километров без остановки, а воздух поступал урывками. Закрыл глаза. Сил больше не было. Уговорив себя на последний рывок, чтобы добраться до постели, Паша вышел из машины и достал из багажника сумку.

В доме его ждало печальное зрелище и отвратный запах спиртного. Распахивая окна по ходу движения к спальне, он старался не смотреть на то, что творилось вокруг. Осознание приходило без зрения: он помнил, как скинул с обеденного стола всё, что там было, включая кастрюлю с борщом; как перевернул сушилку для посуды, зацепившись за шторку возле двери в спальню; как распахнул шкаф и, не глядя, вышвыривал из него бутылки, которые летели прямо в стену. Хорошо, что было темно. За открытыми окнами стрекотали кузнечики. Дойдя до кровати, Паша пристроил у ножки сумку, скинул шорты и футболку и нырнул под одеяло.

Вместе с опустившимися усталыми веками вернулись все прошедшие события дня и её слова: сегодняшние и сказанные раньше. Он любил её, а она его — нет, и он не имеет права ничего от неё требовать. Алёна когда-то предупреждала, что однажды его сломают так же, как сломал её он. Тогда это казалось просто словами, сказанными на эмоциях обиженной женщиной, но сегодня выглядело уже иначе. Это оно и есть?

Паша вспомнил, как Катя сидела на скамье под дубом, глядя на него сверху вниз, пока он стоял на коленях между её ног. Самая красивая женщина, какую он когда-либо видел. Она была всем, о чём он только мог мечтать, пока эмоции не победили сердечную привязанность и разум. Очень хотелось, чтобы Сова снова лежала тут, на этой кровати у стены. Пусть бы она просто спала, он не стал бы её будить. Или пусть ругается, называя его пустозвоном, он не стал бы с ней спорить. Паша уткнулся лицом в подушку, заглушая эмоции, и тяжело вздохнул.

Утро наступило, и проникающее в распахнутые окна летнее солнце безжалостно подсветило всё, что вчера удалось обойти по темноте. Паша открыл глаза. Голова гудела, как после пьянки, но он не пил уже больше месяца. Запах, витавший в воздухе, быстро восстановил память. Он лежал неподвижно, глядя в потолок. Где-то на задворках сознания витала мысль, что надо сваливать отсюда, здесь всё кончено, но тело не слушалось, оно просто лежало пустое и тяжёлое.

Павел сел, чувствуя, что спина затекла так, словно он спал на камнях. Спустил ноги вниз, почти наступив на сумку, брошенную в ночи. Осмотрел состояние комнаты и ту часть кухни, что была видна с кровати: осколки всех мастей, подтеки на стенах, залитый пол и какие-то тряпки, а за окном цвело и пело лето, особенно контрастируя с его реальностью внутри дома и в душе. Некуда ехать, вдруг понял Паша, и не потому, что его никто нигде не ждёт, а потому, что толку от этого никакого не будет. Вчера он уже попробовал.

Нащупав ступнями сланцы, Паша поднялся.

— Так, — хрипло произнес он в пустоту. Голос прозвучал чужим, но в нём уже не было вчерашней истерики, только глухая, тяжелая решимость. — Кофе, перекур и поехали.

Он начал с осколков. Сметая стёкла, выметая их из каждого уголка и слушая, как они неприятно хрустят и скрипят под ворсом веника, Паша испытывал только стыд, но не останавливался. Нашёл на повети старый мешок, скидывал в него всё сломанное и побитое, что нельзя сжечь, чтобы потом отвезти в мусорный бак. Остатки еды, раскиданные по кухне, пошли в ведро. Сломанную мебель он выносил в сад, планируя потом разобраться, что с ней делать и есть ли смысл чинить. Дальше были липкие лужи. Наполнив ведро теплой водой, Паша, сидя на корточках, драил пол, преодолевая режущий глаза запах спирта. Голова полнилась мыслями настолько, что он и не понимал, что работал в тишине, вся жизнь была снаружи. Когда дело дошло до стен и спасения обоев, стало понятно, что оттереть тут не получится, старые обои просто сползали вслед за движением влажной тряпки.

Паша застыл посреди комнаты, уперев руки в бедра, критически глядя на пространство и решая, как поступить. Вчера он уничтожил мир своего умершего двадцать лет назад деда, почти всё старое, что было старым ещё при Иване Степановиче Самсонове, разрушено, а то малое, что осталось, падёт, когда «рука чистоты» достигнет этих мест.

Из-за открытых дверей и окон по дому гулял сквозняк, и, несмотря на ещё держащийся запах и лёгкую убитость помещения, Паша почувствовал, что дом как будто начал дышать. К ночи он уже снимал обои в кухне, подцепляя края тупым ножиком. Бумага не всегда шла охотно, рвалась кусками, часто вместе со штукатуркой. Паша работал механически, мышцы уже горели, ныли плечи, он устал, но не останавливался, потому что этот физический труд был его единственным лекарством.

Весь следующий день он дочищал стены, в том числе в главной спальне. Нетронутой оставалась пока только вторая комната, которой он совсем не пользовался, только иногда искал там что-нибудь для хозяйства. Раньше в ней спали родители, когда приезжали, а когда их не было, там жил Павлик. Вечером стены были уже голыми. Пыльными, грязными, но это был настоящий сруб, красивый своей естественностью. Паша сидел посреди комнаты на корточках, вытирая лицо тыльной стороной ладони, и смотрел на результат. Впервые за долгое время он видел не запустение с громким эхом прошлого, а чистый лист.

Ещё день ушёл на очистку помещений от пыли, паутин и старых проводов. Паша снял весь текстиль: занавески с окон, шторы с дверей, кухонные полотенца, покрывала с кровати и дивана. Всё это было уже изношено до крайней степени и не представляло никакой исторической ценности, поэтому он просто сложил их на выброс в мешок. С кроватью тоже надо было что-то решать, неудобный матрас скрипел при смене положения, а в некоторых местах откровенно причинял боль. Ложась спать в тот день, Паша решил, что утром поедет в районный центр и выберет себе что-нибудь подходящее