Жакаранда - Гаэль Фай

– Ты прямо ходячая реклама Примирения!

– Ха-ха-ха… Балбес!

Несколько часов укладки кирпичей под палящим солнцем – и стена готова. Мы надеваем футболки, благодарим ребят и спускаемся к деревенскому кабачку выпить газировки. Пока идём, крестьяне смотрят на нас, но прежнего ужаса в их взглядах уже не видно. Время сделало своё дело. В кабачке с глиняным полом так сумрачно, что какое-то время наши глаза привыкают к темноте. Мы садимся на скамью напротив двух мужчин, в молчании пьющих банановое пиво. Клод вежливо здоровается, и мы заказываем фанту. Пьём не чокаясь, сладкая пузырящаяся жидкость быстро льётся в пересохшее горло.

– Эти двое, с которыми я поздоровался, тоже бывшие убийцы. Были в отряде, который устроил резню в школе. Поэтому я и не поселюсь здесь. Жить с ними бок о бок – это слишком. Но теперь мне хотя бы не хочется перестрелять их при встрече.

Мы громко смеёмся, и те двое поглядывают на нас с интересом. Клод продолжает:

– Да, забыл тебе сказать: на днях я виделся с Сартром, случайно. Мы даже пива выпили. Поболтали о том о сём. Но что-то между нами лопнуло. И уже не починить.

Несколько глотков мы делаем молча. Наши соседи болтают, не обращая на нас внимания. Интересно, что творится у них в головах, когда они видят, как Клод сидит здесь и пьёт или отстраивает фамильный дом, а их собственные дети ему помогают? Думают ли они, что их план полного истребления провалился? Что они только даром потратили силы, так рьяно и с таким садизмом выплёскивая свою ненависть? Клод как будто прочёл мои мысли:

– Знаешь, в чём для меня главная вина всех этих людей – и Сартра, и тех двоих напротив? В том, что они на многие годы вперёд создали здесь общество недоверия.

28

Я десять лет не был в Париже. Город ошеломляет – обилием огней, старинных памятников, людей со всех концов света, постоянным движением. И не подумал бы, что соскучился по всему этому, пока такси не въехало на улицы, всё ещё украшенные к Рождеству. Едва мы отъехали от терминала, водитель пустился в пламенный монолог о том, как всё плохо с политикой, миграцией, СМИ, экологией, покупательной способностью и нашествием электросамокатов… Я время от времени хмыкаю, но не слушаю – голова занята другим. Два дня назад мне позвонил отец и глухим голосом сказал: “Милан, я только что узнал, что твоя мать больна. Ты должен вернуться. Срочно бери билет. Деньги я тебе перевёл”. Больше никаких подробностей, но было ясно, что всё серьёзно.

Подведя меня к палате, молодой врач – практикант с мешками под глазами – говорит без обиняков, что у неё рак в последней стадии и что жить ей осталось считаные дни, даже часы. Про болезнь она знала давно, но никому не говорила. Видя, как я побледнел, он пытается подбодрить меня: она в сознании, под морфином, мы сможем поговорить. Он уходит, и я сажусь в коридоре на пол, чтобы перенести удар, перевести дух и как-то собраться с силами перед встречей. Десять лет прошло… Когда я вхожу, мама дремлет на кровати. Она прекрасна. К глазам подступают слёзы, но я сдерживаюсь. Я придвигаю кресло к постели и осторожно беру её за руку. Она открывает глаза, узнаёт меня, улыбается нежно.

– Ты здесь?

Голос звучит устало, во взгляде страх.

– Мама, прости, я…

– Тсс, не говори ничего. Так вот бывает…

Я всё держу её за руку. Она мягкая и горячая.

– Как ты? – спрашивает она.

– Я в порядке, мама. В порядке.

– А мой младший брат?

Первый раз на моей памяти она назвала Клода братом.

– У него тоже всё хорошо. Отстраивает семейный дом на родном холме. Он уже совсем не прежний малыш Клод. Он теперь взрослый человек и сам решает, как жить.

– Как и ты, – замечает она, голос едва слышен.

– Я часто езжу в Бутаре, проведать Бабулю. Почти каждую неделю. Жозефина заботится о ней, как родная дочь… в смысле, правда хорошо заботится. Из-за Альцгеймера память у Бабули совсем пропала. По-французски она больше не говорит. К счастью, я немного подучил киньяруанда.

Она улыбается. Не знаю, приятно ли ей это слышать, но она мне улыбается.

– А знаешь, что самое занятное? Бабуля принимает меня за Эмманюэля.

– Эмманюэля?

– Да, за твоего отца. Думает, что я – это он, и как только видит, сразу бросается целовать. Говорит, что всегда меня любила. Что я любовь всей её жизни. Как мы с Жозефиной хохочем, не передать.

Мама по-прежнему улыбается, и что-то вспыхивает в её глазах. Появляется медсестра и просит меня ненадолго выйти, так что я отправляюсь к кофейному автомату, а потом спускаюсь подышать. Медсёстры, втянув головы в плечи, курят на пронизывающем холоде, держа сигареты в дрожащих руках. Я успел забыть зиму, её хватку. Пока я возвращался по лестницам, мама уже уснула. Усталость после двенадцатичасового перелёта даёт о себе знать, так что я снимаю ботинки, придвигаю кресло вплотную к кровати и сворачиваюсь на искусственной коже. Укрываюсь пальто вместо пледа и включаю телевизор. Передают новости. Ведущая сообщает о трагической гибели баскетболиста Коби Брайанта, чей вертолёт разбился под Лос-Анджелесом, потом переходит к репортажу о поразившем Китай загадочном гриппе.

Глубокая ночь, я ворочаюсь в кресле и никак не могу устроиться. В полумраке я бросаю взгляд на постель. Глаза у мамы широко открыты и смотрят в потолок. Там мерцают отсветы от перегорающей ртутной лампы в коридоре. “Мама, всё хорошо?” Она смотрит на меня в ужасе. Мне вдруг вспоминается молодая женщина на парковке у стадиона, много лет назад, во время дней памяти. Та, что будто заново видела свою смерть. Мать шепчет: “Прочти молитву, пока я не канула совсем”. Я встаю на колени возле её постели, беру её за руку. Я не верующий, я никогда не ходил на уроки катехизиса, но благодаря Бабуле знаю пару молитв. Я склоняю голову к постели и начинаю читать простое “Аве Мария”.

Радуйся, Мария, благодати полная!

Господь с Тобою;

благословенна Ты между жёнами,

и благословен плод чрева Твоего Иисус.

Святая Мария, Матерь Божия,

молись о нас, грешных,

ныне и в час смерти нашей.

Аминь.

Мама выдыхает “Аминь” вместе со мной и просит прочесть снова. Когда я заканчиваю, она просит повторить ещё. Тогда я твержу молитву по кругу. Слышу, как её голос подхватывает