Жакаранда - Гаэль Фай

слова, но она слишком устала и не успевает за мной. Я замедляюсь. Но чем медленнее читаю, тем тише, слабее её гаснущий голос. Вскоре я перестаю улавливать, слетают ли слова с её губ. Я держу маму за руку. Держу долго. Она мягкая и холодная.

29

В крематории только мы вдвоём, отец и я. Всё позади, урна лежит у меня в сумке, на выходе с кладбища Пер-Лашез мы заворачиваем в ближайшее кафе. Отец заказывает американо, я – чистый виски. Мы не виделись десять лет. Я замечаю ему, что он немного постарел, и он говорит, что я тоже. Оттого что он рядом, мне легче, я рад, что он здесь, просто рад, и всё. С годами он стал сердечнее и внимательнее. У них с женой счастливый брак. Наконец-то он расцвёл, нашёл себя.

– Что будешь с этим делать? – спрашивает он, указывая на сумку.

– Отвезу в Руанду.

– Не уверен, что ей бы это понравилось.

– Она тебе что-то говорила?

– Нет, именно что ничего. И вообще не любила разговоров про свою страну.

– Да, я заметил. Ну а ты сам расспрашивал?

– Поначалу да, немного. Но быстро понял, что без толку.

– А о прошлом она тебе ничего не рассказывала?

– Ничего. Кроме того, как тонула тогда.

– Как это – тонула?

– Ты не знаешь этой истории?

– Нет. Ну?

– Что “ну”?

– Расскажи!

– В общем, когда она бежала из Руанды, то чуть не утонула в озере.

– И?

– Всё.

– Всё? Это всё, что она тебе рассказала? Хочешь сказать, ты больше ничего не знаешь про мамино прошлое в Руанде? Только то, что она чуть не утонула в озере?

– Слушай, это было давно, я уже не помню подробностей. Но, в общем и целом, да.

– Спасибо, папа, за увлекательный рассказ!

– Погоди, это не всё. Благодаря тому случаю мы с ней и познакомились.

– Из-за того, что в Руанде она чуть не утонула в озере? Только не говори, что ты тоже там был, прыгнул в воду и спас её.

– Нет-нет… Мы познакомились в Париже, в бассейне Понтуаз в пятом округе. В семьдесят четвёртом я подрабатывал там на каникулах тренером по плаванию. И вот как-то раз я вижу: входит высокая африканская газель…

– Папа, завязывай с такими фразочками, на дворе две тысячи двадцатый.

– Ах да, ты прав, теперь же и сказать ничего нельзя… В общем, входит статная темнокожая девушка. Так лучше?

– Будь добр, продолжай.

– Она не умела плавать и хотела научиться. Но не так, как все, а с особой решимостью.

– Это как?

– Будто это вопрос жизни и смерти. Остальные приходили расслабиться, поплавать ради удовольствия, а она – нет. Словно это был её долг. При этом стоило ей войти в воду, у неё случалась истерика. Она кричала, даже плакала. Посетители жаловались. К тому же в те годы темнокожих вообще было мало в бассейнах. А если темнокожие ещё и привлекали внимание таким образом, это… как бы сказать… возмущало остальных. Настолько, что мои коллеги в конце концов стали выставлять её из бассейна. Но её это не смущало, она возвращалась на следующий же день. Меня такое упорство тронуло, так что я реквизировал у охранника ключи и предложил, что буду учить её, когда бассейн закрыт. Ну и, что скрывать, она мне нравилась, конечно.

– И что потом?

– Мы приходили туда по ночам, и я её учил. К концу лета мы уже встречались, и она прекрасно плавала.

– Не знал этой истории. Помню только фотографию в гостиной, где вы с ней в бассейне.

– Да, она как раз с тех времён. Тогда она и рассказала мне про озеро. Потому что из-за этого и решила научиться плавать.

– Кажется, в больнице она тоже про это говорила. Когда умирала. Она сказала, что хочет услышать молитву, пока не канула совсем.

Отец смотрит на меня, плотно сжав губы, глаза у него покраснели.

– Твоя мать носила внутри тяжкий груз. Не знаю, была ли она счастлива. Она была суровой. Особенно с тобой, честно говоря. Но мне кажется, это потому, что любила тебя больше всего на свете.

– Она ни разу мне этого не говорила. Ну а ты, пап? Почему не интересовался Руандой?

– Не знаю. Это было что-то далёкое. К тому же… раз Венансия о ней не говорила…

– Может, из-за того, что тебя это не интересовало, она не могла открыться с тобой до конца?

– Возможно, ты прав. Я не решался. И теперь жалею. Я понимаю: тебе надо было туда поехать.

– Странно, что ты понимаешь. Я и сам-то не понимаю, почему я там. Ты, наверное, думаешь, что я пытаюсь разобраться в своих корнях?

– Нет, это вряд ли. Ты не в своих корнях пытаешься разобраться, а в её молчании.

30

Как только мы выходим в Кигали из самолёта, люди в белых халатах замеряют у нас температуру. Ещё нужно заполнить анкету, ответить, не бывал ли в последнее время в Китае. После паспортного контроля я ставлю багаж на ленту досмотра. Офицер замечает на экране сканера странный предмет и просит меня открыть сумку. Я достаю оттуда погребальную урну, он спрашивает, что внутри. Я отвечаю на киньяруанда: Ni mama utashye mu gihugu – “Моя мать возвращается в страну”.

Участок Евсевии и Стеллы не узнать. На месте жакаранды полным ходом идёт стройка, захватив всё, что раньше было садом. На большом баннере с разрешением на работы красуется 3D-макет будущего здания – вилла в дубайском стиле, квадратная и холодная, с залитой бетоном парковкой и пальмами, как в Майами. В гостиной Стелла, развалившись на диване, листает Инстаграм, а Евсевия, только что назначенная главой какого-то министерского департамента, созванивается с коллегами. Обе бросаются ко мне, обнимают, “разделяют мою скорбь” и повторяют, что соболезнуют. С террасы, где мы садимся, вид удручающий. Мы разглядываем стройку, бетономешалку, леса. Стеллу только-только выписали из больницы, и, как мне кажется, она пока слаба. Евсевия выглядит усталой. Она работает ещё больше, чем когда была депутатом. Болтая со мной, она не выпускает из рук смартфон и отвечает на настойчивые сообщения.

– Как ты себя чувствуешь, мой мальчик?

– Уже лучше. Хорошо, что в последние минуты я был рядом с ней.

– Не сомневаюсь, ей так тоже было легче.

– Но я понимаю, что мы с ней были как незнакомцы.

– Не думаю. Мать всегда знает своего ребёнка.

– Может, и так… Только вот всегда ли ребёнок знает свою мать?

Стелла смотрит на меня большими зелёными глазами – теми самыми, что смотрели на меня двадцать один год