Немного чумы - Роман Львович Шмараков

Карл хотел исторгнуть Константинополь из греческих рук. Отвлеченный от этой цели несчастным вторжением Конрадина, позднее остановленный перед нею властным распоряжением Григория X, обольщенного греческой дипломатией и рассчитывавшего прославить свой понтификат воссоединением церквей, Карл наконец мог с удовлетворением замечать, что ни одна сила, способная нарушить его намерения, не стоит более между ним и престолом Константина. Несчастный исход лионских заседаний давал честолюбию Карла опору в его наследственной набожности, и если Людовик Святой смотрел с неодобрением на попытки папства объявить Крестовый поход против греков, которых считал обращенными, то его брат мог успокаивать свою совесть тем, что восточные рубежи империи Константина увидят его наступление на свирепых мамлюков Египта, под талантливым и безжалостным управлением Бейбарса отвоевавших у палестинских христиан Кесарию и Антиохию. Однако Михаил, вызвавший неприязнь народа, чьи предания он растревожил, и нашедший раздраженного врага в папе, для чьего покровительства он решился взволновать народные мнения, еще располагал столь опасным орудием, как дипломатия, которая делала его, подобно парфянам, наиболее опасным при отступлении.

Он выбрал себе замечательное орудие. Уроженец Салерно, изучавший медицину в родном университете, умел остановить на себе выбор Фридриха II, сделавшего его своим личным врачом, а то имя, под которым известен этот вкрадчивый посетитель императорских покоев, Джованни да Прочида, обязано щедрости его пациента, подарившего своему медику один из трех Флегрейских островов в Неаполитанском заливе. Это идиллическое пристанище рыбаков, назначенное в античных преданиях быть гробом одного из побежденных гигантов, Миманта, может служить странной аналогией своему владельцу, чье сердце долгие годы носило глубоко погребенный, но неумирающий пламень мстительности. Очарованный этим человеком Манфред назначил его канцлером королевства; когда же оно досталось другому, а его благодетель погиб, Джованни сохранил свои поместья, но опрометчивое, хотя великодушное присоединение к Конрадину отняло их у него; его дочь была изнасилована, а сын убит, когда французы пришли отнять у него дом, и Карл приобрел себе врага, опасность которого маскировалась видимым ничтожеством его состояния и который с талантом к ненависти сочетал упорство в ее утолении. Джованни да Прочида уехал в Германию, где тщетно вымогал у флегматического Фридриха Тюрингского решение принять роковое наследство Гогенштауфенов, а потом переехал в Барселону, полагая, что мстительность Констанции Арагонской, дочери Манфреда, легче будет затронуть, чем честолюбие тюрингского внука Фридриха II.

Будучи областью, откуда отправлялись победоносные походы норманнского короля Рожера, Сицилия по праву приписывала себе его триумфы, а кроткое правление его внука Вильгельма, почтенного трогательным титулом Добрый, давало сицилийцам основание считать, что их остров видел и отвагу Ромула, и миролюбие Нумы. Этот золотой век, тем более памятный, что его краткость не давала забыть о прежних бедствиях и беспечно смотреть на будущие, сицилийцы вспоминали всякий раз, когда тяжелая распорядительность германских королей побуждала их к ревнивым сравнениям настоящего с прошедшим. Но сменившее Штауфенов анжуйское правление понудило сицилийцев расширить границы своего золотого века. Упорство, с каким остров бунтовал против Карла при его появлении в Италии, энтузиазм, с каким главы мятежа поддерживаемы были населением, трудности, сопровождавшие действия полководцев Карла, не внушали ему ничего, кроме неприязни, и он не любил Сицилии еще прежде того, как его упрочившаяся власть позволила ему выказать свои чувства. Утратившая значение средоточия державы при Штауфенах, но еще любимая ими, Сицилия с тревогой видела и со скорбью сносила равнодушие завоевателя, за все время своего правления проведшего на острове лишь месяц на пути в Тунис, а нетерпение, с каким он ожидал в Палермо своих кораблей, едва ли было отнесено кем-либо на счет его пылкости крестоносца. Распорядив управлением королевства по французскому образцу, бо́льшую часть должностей Карл вверил французам и провансальцам, чье жалованье обеспечивалось реквизицией земель; тщательная суровость Карла, следившего за действиями чиновников, не досягала до Сицилии из Неаполя; беспристрастная глухота законов служила прикрытием для взыскательного корыстолюбия и малодушной мстительности; отданная заносчивым победителем в безотчетное распоряжение иноземцам, сицилийская знать стремилась вернуть вольности Вильгельма Доброго тем пламенней, чем туманней помнила, в чем они состояли, и чувства ее выражались в нескончаемых, хотя опасных речах с угрюмым одушевлением, заставлявшим вспомнить, что один сицилийский город был отчизною тирании и риторики.

* * *

Проснулся я рано. Кони топали и чесались об дом. Скоро все было собрано; чемоданы привязаны. На дворе еще было темно и никто не показывался. Я рассчитался с зевающим евреем и покинул его заведение. Мой возница, с налипшею на него за ночь соломой, взгромоздился на свое место, и мы пустились в путь. Проехав через местечко, мы дотряслись до развилки, взяли налево, и изрытая дорога, на которой обширные лужи отражали небесную мглу, легла перед нами среди полей. Возница мой, клевавший носом, вдруг встряхнулся и затянул какую-то нескончаемую песню. Мы ехали дальше.

В час полночи

Sorori carissimae

Глава первая

Свидетели моей вседневныя печали,

Чертоги праотцев, вы мне противны стали.

Майков

NN в третий раз снился тот же сон. Он стоял под сводом круглого здания. Ветер доносил шелестенье леса. Молодой месяц шел среди туч, сияя на черных колоннах. Услышав звук за спиной, NN обернулся и разглядел струйку воды, сбегающую в каменное жерло. Беспокойство его охватывало; он вглядывался в невидимую чащу: вдруг сквозь нее протянулся дрожащий огонь жилья и замерцали колеблемые очертанья ветвей. «Как приказывали», – сказала Мавра. Он поморщился и прикрыл рукой глаза. Солнце играло в струях пара из кофейника. На маятнике обширных часов, коих почернелая эмаль украшалась приличной аллегорией, однообразно путешествовали противу друг друга два неутомимых зайчика. Средь сего роскошного пробуждения природы Мавра стояла с подносом, расписанным румяными клубками. «Поставь», – велел он, принимаясь за горячую чашку. В окне, с которого мускусный гераний бросал перистую тень до самой перины, слышно было, как дворовые, маша многочисленными руками, ловят суетливую курицу, носящуюся на жилистых лапах кругом растрепанного цветника. «Царь на войну собрался, – раздумчиво доложила Мавра. – И всех, сказывают, зовет. Подымайтесь, говорит». NN покосился на нее с брезгливым интересом. «Откуда принесла?» – «Алена от обедни пришла, так сказывали». Курица взмыла над окном, и маятник на миг заткался мраком. «Замуж бы вас, – кратко вывел NN. – И с Аленою вместе. Скучаете, я вижу». Мавра поджала нижнюю губу, как, вспомнилось NN, делывала младшая девица Замойских, когда они прошлый год были у него о святках, на которую глядя Мавра этому научилась: но младшей Замойской это было к лицу, при ее жалобах, что в уезде у них совсем нет