Немного чумы - Роман Львович Шмараков

разума и чувства, а на Мавре было некстати. «Известное дело, – скучно сказала она, – мы ваши дети; куда вы, туда и мы; так ежели, к примеру, прикажете…» С брезгливою гримаской NN ее остановил; голова у него болела, и волненье чудесного сна еще не покидало его. «Скажи, пусть Гальвину мне подадут», – распорядился он и смотрел, как Мавра, убранная ради праздника карминной ленточкой, уплывала в двери. Он еще имел минуту собраться с мыслями и посмотрел на читанный перед сном роман, но не успел подумать о его героях, положение которых вчера имело много сходства с его собственным, как за дверьми раздалось движение, и громкий Егоров шепот спросил: «Спит аль нет?» – «На двор все! – закричал NN, стоя среди перины на коленах, еще в исподнем, нежно озаряемый утренними лучами. – Куда ввалились? а! на двор, говорю!» Вошла Мавра и прислонилась подле косяка, поводя лопатками по висящему на стене арапнику и подобная чете горлиц, свивших гнездо в Марсовом шишаке. «Ну! подали?» – «Насчет обеда как прикажете?» – осведомилась Мавра, точно не слыша вопроса. «Что Егор, спрашиваю?» – в нетерпении прокричал NN. «Как же, – протяжно отвечала Мавра, – чтобы приказаний не слушать. Это, может, где и есть такие, что ни Бога не боятся, ни людей не стыдятся, а у нас того не заведено, чтобы такое забвение». Одевшись наскоро, NN выходил из дому. На дворе, испещренном следами общего рвения, с еще качающимися лилиями в цветнике, обагренная белизна которых указывала, где совершила свое поприще обеденная курица, конюх Егор, глубоко припадая на левую сторону, подводил к крыльцу Гальвину. Ударяя черною ногою в землю, она выгибала шею и косилась на NN, он вскочил в седло, велел ждать его к обеду и закрутился меж амбаров, взбивая столбы праха. Вертя пышным хвостом, Гальвина уносила со двора качающуюся спину барина. «Негодница, – сказал Егор, глядя им вслед. – Никакой науки не внушает, на всё свой толк. Сатана». Через дорогу переметнулась небольшая свинья и скрылась в овсах. NN только махнул рукою и понесся вскачь. «Дождя все нет», – отвечала конюху Мавра, глядя на небо, и с тем они разошлись по своим местам.

Глава вторая

В пустынной тишине, в лесах, среди свободы.

Озеров

NN ехал нахмурив брови, с видом решительности; лицо его было бледно. Знакомые пространства текли на обе стороны, не останавливая его внимания. Кровь в нем волновалась; разнообразные предположения, одно другого занимательней, приходили в голову. То казалось ему, что чудными посещеньями предвещались скорые и резкие перемены в его участи, – и он невольно ими увлекался; то смотрел на свой энтузиазм с горькой улыбкой и не находил в своих видениях ничего, кроме разгоряченного одиночеством честолюбия. За этими мыслями он оставил Гальвину нести его куда вздумается, и она так охотно распорядилась свободой, что, опомнившись, он увидел вокруг себя всё какие-то бугорки в репьях и колодцы, всё запавшее частым ельничком, какого не помнил у себя в окрестностях. Вполголоса выбранил он бедную Гальвину, но оставил ей идти по ее прихоти, а сам оглядывался, не видать ли чего знакомого. Но кругом были всё безлюдные места, и мирно текла по пути с ним чужая речка, осененная ивами, на которой щелистый мосток едва доходил до середины, мало рекомендуя общительность обитателей того берега. Вдруг какой-то сад поднялся справа при дороге. Подстегнув Гальвину перескочить мелкую канаву, NN поехал краем сада, заглядывая под его полог. Чредою шли яблони, чертя по волнистой траве согбенными ветвями, как задумавшийся рыбак водит удою по воде. Невольно NN залюбовался сим великолепием, сей глубоко уходящею тишиною. Приманчивые чародейства виделись ему; в извивах коры, вспыхивающих солнечными лучами, мелькали смеющиеся женские лица. Дятел порхнул на старый ствол и заскакал, ударяя полуотверстым клевом; поднятые брови придавали ему вид удивления. Стукнувшее в землю яблоко вспугнуло его: он фыркнул крыльями и, глубоко ныряя в пышном сумраке сада, унесся в его колеблемую глубь. Позабывшись в наслажденье волшебными картинами, NN шагом подъезжал к накренившемуся флигельку, за которым видны были очертания барского дома; но когда проезжал мимо флигелька, распахнувшееся окно окатило ему бок водою из таза – и покамест перепугавшаяся баба, высунясь вслед за тазом, просила прощенья, NN, отряхиваясь, въезжал в ворота князя О., где его поневоле шумный въезд был встречаем вышедшими из любопытства слугами.

Глава третия

Учтивость, дружество, приятный разговор.

Муравьев

«Итак, вы находите в этом развлечение», – сказал князь. NN развел руками. «Видишь, милая, – продолжал князь, откладывая золоченую вилку с родословными эмблемами и наклоняясь через стол, – не все разделяют твои вкусы». – «Однако Иван Андреевич так торопится уехать, – отвечала княгиня, – верно, тучки, что сейчас видели мы над лесом, его напугали». – «Это маленькие тучки», – небрежно отвечал NN. «Ты, Annette, здесь редкий гость, – заметил князь (хотя жена его бывала здесь столько же, сколько и он), – и, верно, не знаешь всех наших заведений; именно вон в том амбаре, с такою забавною крышею, там всегда у нас приберегается хорошая погода, нарочно для гостей, это уж так повелось». Затеялся спор; княгиня опровергала похвальбы мужа, замечая, что в такой тесной клети на весь год погоды не напасешь и что хвалиться сего рода запасливостью – значит вызывать неудовольствие тех, кто имел несчастье быть встреченными в его поместьях такою погодой, которая касается лишь их одних. Со всеми вместе пришлось и NN засмеяться, хотя он веселого не много видел в том, что ему пришлось явиться негаданным гостем, отряхивая колени, залитые проклятой бабой из окна, в то время как князь представлял его супруге как отставного поручика такого-то, постоянного жителя этих мест, между коих он имел глупость заблудиться. Князь еще утверждал с комическою важностию, что эта заповедь хлебосольства сохраняется от его деда, пересказав и некоторые о нем анекдоты, кстати и то, что в свое время, когда известный Казанова был у нас под именем графа Сейнгальта, то, близко сошедшись с Потемкиным, предлагал тому силою своих каббалистических и иных сведений содействовать во взятии Силистрии, в чем тот весьма нуждался, но не согласился из соображений политических, а паче того по странному благочестию, припадкам которого был подвержен среди своенравной пышности своего жития; однако (говорил князь) дед его, тогдашний князь О., был хорош с Казановой и надеялся, что власть сего последнего даст ему исполнить самые блестящие предположения, в чем, кажется, был твердо уверен своим диковинным приятелем. Ничьею трезвостию не охлаждаемый, он кипел и мнил уже в сердце своем стать над всею