Немного чумы - Роман Львович Шмараков

N-скою губерниею, когда вихрем сошедшихся обстоятельств был вынужден заключить свои притязания в тесном круге родовых имений, где его щедрая на выходки гордость сделалась зрелищем для соседей, надолго взволнованных его падением. Истощившись в родовых преданиях, князь рассказывал и столичные новости, где сам был не последний участник. При каком-то рассказе, увлеченный, он сделал сильное движение, как раз дунул ветер, и деревья зашумели; князь засмеялся, остановясь на самом занимательном месте, и сказал: «Вот вам подтверждение», попробовал было скомандовать еще раз, но все осталось тихо, и он, немного недовольный, вернулся к рассказу, сильно осудив последнее лицо, на котором остановился. NN, едва знакомый с князем, который в нем напал на свежего слушателя, внимал ему то с удивленьем, то пытаясь распутаться во множестве представляемых лиц и событий; княгиня смотрела то с улыбкой, то с выражением скуки, когда князь говорил, как его дед махнул рукой на все прежние виды и намерился устроить себе жизнь к покою; опять задул ветер, и деревья наклонились.

Глава четвертая

Все тмой покрылось, запустело;

Все в прах упало, помертвело.

Державин

«Он имеет неудобства», – сказала княгиня. Белое изваяние L’Esigenza, склоняя важную голову, казалось, свидетельствовало истину ее замечания. Они остановились в широкой аллее, среди стройно возносящихся крон. NN возразил, что в сем прихотливом соединении разновременных частей, в самой огромности целого должен находить утешение ум и вкус человека, уставшего от столичной пышности, слишком мелочной, слишком требовательной. Поодаль, как отчаявшийся проситель, глядела на них фигура L’Errore funesto, с выражением суетливого безумия, указывавшая перстом на какое-то место в каменной книге, которой содержание полузаросло смородинным кустом. Княгиня улыбнулась, ничего не говоря. Влево уходила тропа, затканная по обе стороны ветвями; они шли по ней, княгиня впереди, NN за нею; княгиня казалась ему печальна и рассеянна; он хотел открыть ей сердце, но не нашел уместным. Две пчелы взапуски пронеслись по аллее, обогнав их гулянье, и исчезли в яркой зелени. NN начал о том, что для души, не утратившей способности любить, впечатления жизни в согласии с природой etc.; княгиня ему отвечала; за этим разговором они миновали изваяние, у которого головы не было, а все остальное играло на лире с большим чувством, и свернули на новую тропку. Княгиня жаловалась на запустение, на глухие фонтаны, которые урчат ночью, пугая собак, на одичалые гроты, где кто-то шумно прячется; говорила, что ни на день не осталась бы здесь без мужа, кажется гордяще-гося этою поэзиею разрушения как прародительским преданием, – и кончила рассказом о какой-то испорченной статуе, может быть сей самой: именно, когда один прежний обитатель этого дома, тоже поручик, торопился ввечеру через сад на свидание, где-то у него назначенное, то наткнулся на отломленную белую голову, в сумерках глядевшую на него из дупла (бессмысленное озорство, которого виновник не был найден), и едва не помешался в рассудке; впрочем, княгиня и жаловалась и рассказывала с такой рассеянностию, что посреди рассказа несчастный поручик вдруг оказался не поручиком, а его сестрою, впрочем всеми похваляемою за добродетель и переводившей Виланда под наблюдением соборного протоиерея. NN ограничился осторожным замечанием, что большие страсти способны совершенно переменить характер человека. Вдруг поляна открылась перед ними, испещренная луговыми цветами. Посреди ее стояла беседка, в нагбенном круге тесных ветвей. NN застыл как громом пораженный; быстрый озноб пробежал по его телу, слова спутницы не достигали оцепеневшего слуха. Эти порфирные колонны, несшие купол с фонарем, витые перила, стена, закрывающая беседку с севера, по которой из насупленной львиной морды сбегала вода в резную чашу, – это было место, куда приводил его настойчивый сон. Он едва удержался от восклицания, имев благоразумие выдать свои чувства за восхищение видом. Княгиня сказала, что этот Храм вкуса выстроен был в ту пору, когда помянутый князь О., дед ее мужа, скучал здесь, лишенный товарищей, кроме своего вольномыслия, которым пугал богобоязненных помещиков, и привередливой любви к изящному, которой привык задавать заботы большие, нежели она могла снести. Здесь он утешался то в забавах более или менее нескромных («Там стоял жертвенник», – с неодобрением прибавила она, указывая рукою), то в припадках меланхолии, вызываемых воспоминаниями и сравнениями. Видно было, что с того времени, как его меланхолия прекратилась единственным способом, предоставленным природой в его распоряжение, беседка не пользовалась вниманием наследников, то ли более его счастливых, то ли меньше приверженных досугам широкого поместья: вкрадчивый плющ увил колонну, подобно льстивому другу могущего царедворца; при ступенях выросли две молодые березы, играющие тенью на истертом цветном полу; позолоченная надпись, опоясывавшая карниз, источилась до того, что нельзя было разобрать язык, на котором она была сделана, и кое-где из ее букв, зыблемая ветерком в вышине, пробивалась лебеда, которою история любит венчать свои памятники; заржавая трубка в устах нахмуренного льва точила теплую струю с запахом болота: NN поспешил омыть ею разгоряченный лоб. Княгиня стояла между колоннами, задумчиво глядя в колышливую зелень; засвистала какая-то птичка, и от реки слышно было, как запели мужики, довольные праздничным днем.

Глава пятая

Вот уж солнце за горами;

Вот усыпала звездами

Ночь спокойный свод небес;

Мрачен дол, и мрачен лес.

Жуковский

«Ступай теперь, меня не дожидайся», – сказал NN малому, державшему коней под уздцы, и пустился краем поля, шевелившегося в темноте. Еще ему послышалось удаляющееся ржанье коней, возвестившее, что парень, сопровождавший NN в его новом посещении княжеских земель, скоро доберется до дому и будет, улегшись на соломе, трактовать с Егором о свойствах конской бабки, в ту минуту, как сам NN, невольно склонивши голову, вступает под ветви знакомого сада.

С того мгновенья, как он увидел беседку на заглохшей поляне, он больше не принадлежал сам себе, едва измыслив предлог уехать наскоро от князя и с мучительным нетерпением бродя по дому в ожидании вечера. Громоздкая темнота сада простерлась перед ним: он вступил в нее, и ветви за ним сомкнулись. Чувство его обострилось: он смело шел туда, где казалась ему дорога, – и темные приметы наполняли его радостью верного выбора; он улыбался; заветная поляна, по его расчетам, должна была уже открыться. Вдруг тусклое зеркало заградило ему путь. Какой-то пруд, в окруженье черных очертаний, тянул тонким холодом. NN стал, задыхаясь от волнения и скорого бега; дорога пропала; темная, дышащая дебрь впервые показалась ему страшна: неясные шептанья веяли за ухом, чьи-то роптанья и жалобы; белесые кивания седых дерев глядели из подступающей темноты, и, в отчаянии метнувшись, он увидел,