Немного чумы - Роман Львович Шмараков

как проклятый сонм знакомых привидений замерцал ему отовсюду, с их затканными мраком лаврами и разверстыми циркулями; хоть он и мнил себя не робкого десятка, но средь их собора, заступившего ему дорогу, похолодел, быстро озираясь… на его счастье, одна бледная фигура, к которой он протягивал дрожащую руку, оказалась его знакомою L’Errore funesto, с заросшей книгою в пясти, – и он от души благословил истукана, впервые получившего назначение: за его спиной он узнал знакомую тропу, вслед которой вскоре выбежал на поляну, насилу выдравшись из объятья княжеских дерев, и с наслажденьем вздохнул под звездным сводом. – Оправляя растрепанное платье, входил он под темный купол. Черные колонны сияли росой. Вверху завозилась летучая мышь и мимо NN выпорхнула в ароматную ночь. Он обернулся: вода шепотом лилась из звериного зева; издали повременно кричал дергач, и протяжно откликались ему иссохшие стволы княжеского сада. С замираньем стоял NN меж колонн, глядя во тьму, и вот далеко за чащобой затеплился жалобный свет во флигельке, где баба, облившая его, верно, садилась вечерять со своим семейством, раздавая всем щелистые ложки. Все было, как представлял ему сон. Сердце его билось. Он не знал, чего ждать. Все молчало. Нечувствительно присел он на скамью; голова его склонилась, веки дрогнули; и – пусть это покажется странным – он заснул: ибо таково свойство нашей природы, любящей соединять противоположности, благотворным забытьём разрешая крайнее возбуждение человеческих сил.

Глава шестая

Тут новая мечта возмутила дух мой.

Карамзин

NN видел себя лежащего на постели подле стены, на которой еще темнело то длинное место, где висела прежде крепостного письма картина, представляющая победу над турками при Рябой Могиле. Слава российского оружия вывалилась из рамы и уже год тому как, предана на попечение плотнику, обещавшему обстряпать это побоище лучше прежнего, перекочевала в каретный сарай, открыв, что обои на всей стене некогда были гвардейского зеленого цвета в золотую лапку. Повыбившиеся из перины перья пестрили комнату где седым, где рыжим, невозмутимые до того мгновенья, как отворившаяся дверь не заставит их сорваться с места, то в темной пыли под кроватью, то на носу бронзовой статуэтки сменяя друг друга. Стрелки часов, подобные копьям садовой решетки, исправно отставали на пять минут, и маятник радужно отблескивал. Среди комнаты недвижимо стояла Мавра, в белом облаке паров, и на лице ее, глядевшем на NN сквозь кофейного куренья, лежала тень иного лица, которое пытался он найти в забытом прошлом. Вдруг быстрый мрак за окном задернул солнце; взгляд NN обратился к дверям, за которыми раздалось приближавшееся движенье, – и в неизъяснимой тревоге, силясь спасти себя от чего-то, он проснулся.

Глава седьмая

Благословенная и тихая заря!

Херасков

Была прекрасная заря; меж багряными колоннами прилежно вытканная паутина горела перлами росы, и ободренные птицы пели гимн благосклонному светилу. Потирая затекшую шею, NN поднялся с каменной скамьи и пошел знакомой тропой, отводя от лица мокрую листву и всего более жалея, что не велел конюшенному парню ждать его до утра. Два часа понадобилось, чтобы, зевая во весь рот и провожаемый средь лугов пастушеской цевницей, он добрался до своей окрестности, а потом встретившийся сонный мужик вытряс ему все нутро на телеге, куда забравшись NN думал подремать до дому. Изумленная и растревоженная Мавра, с утра то бегавшая к воротам, то стоявшая у окна с геранием и ничего не добившаяся от бестолковых конюхов, встречала его промокшего до пояса при гулянье в лугах, с налипшею в телеге соломой и рыжими перьями, – весь испорченный доспех, стягивая который с себя и передавая ей вычистить он прибавил: «Да вели там не орать на дворе, я спать лягу».

Чужой сад

Мой дядя звал меня к себе. На его первое письмо я ответил молчанием, частью развлеченный делами, частью настороженный той пылкостью новизны, с какою в нем выражались родственные чувства. Надеясь, что личные увещания будут сильней письменных представлений, он отправил новое письмо с соседом по уезду, который выгодно то ли продавал, то ли покупал поташ в Архангельске и на которого мой дядя возложил поручение меня убедить. Он отыскал мою квартиру в Шестилавочной. Это был человек в синем фраке и гороховых панталонах, с печальной задумчивостью в глазах и с осторожными движениями пухлого тела, будто нащупывал стул в темноте. Я видал его в детстве, когда мать возила меня к дяде, где наше знакомство ограничилось тем, что он сажал меня к себе на колени и показывал черта очень похоже. Должность посланника его стесняла; увидав на ковре у меня два висящих накрест ятагана, с затертым жемчугом на рукояти и азиатскими клеймами, купленные в Апраксином дворе из побуждений, которые я готов был назвать суетными еще в ту минуту, как торговался, он спросил: «Верно, отняты у турок?» – радуясь удачному предлогу для разговора. Уверенный, что в Петербурге даже младшие помощники сенатских секретарей имеют безнаказанный случай отнимать что-нибудь у турок, он, однако же, не был глуп; его ум, ясный, ловкий в своем обиходе, был столько свободен от самодовольства, чтобы уступать пред вещами, ему чуждыми; среди этих вещей на земле и небе первою был Петербург, и если счастливое отдаление, в какое русские уезды поставлены ко множеству мировых загадок, избавляло его от бесплодного раздумья, то Петербург требовал от него исповедовать смирение по одному тому, что здесь он бывал проездом. Не утверждая ничего положительно, одним-двумя намеками я почти утвердил его в такой догадке – не из тщеславия, а лишь для того, чтобы, вернувшись в уезд, он успокоил дядю донесением, что и я занят чем-то полезным: ибо я не собирался приносить в жертву родственным связям ничего более существенного, чем репутация благонамеренного молодого человека. Разговор не вязался; я твердо намеревался отделаться от дядиных настояний одною вежливостью и, возможно, успел бы в этом, если бы, перемежая сельские новости жалобами, как плохо теперь идет поташ, торговец не заставил меня неосторожно заметить, сколь моему сочувствию мешает незнание, каков поташ из себя, и незнакомство с причинами, кои мешают ему хорошо ходить. Лицо гостя моего загорелось, он всплеснул мягкими руками; речь его полилась – и получаса не прошло, как я, искренне проклинающий себя до седьмого колена и недоумевающий, как можно было человеку, хвалящемуся любовью к семейству Шанди, так глупо оступиться, – я знал о перекалке шадрика все, что мне не было нужно о ней знать, из неиссякаемых уст человека,