Регистрация - Дмитрий Глуховский

— Ладно, — он перевел дух. — Давай я по-другому сформулирую: мне не хотелось бы, чтобы в моем доме вот это вот вещало. Выключи, пожалуйста.

— Да пожалуйста.

Ульяна тыкнула пультом, телевизор почернел. Твой дом, твои правила. Но пружина внутри закрутилась, спиральная, один конец острый. С кресла вставать не стала, свернулась там, как говорящая гремучая змея на теплом камушке. Не трогай меня лучше, Иванушка, а не то огребешь слету волшебных пиздюлей.

А дядя Максим не уходил, что-то ему там еще свербело довыступить.

— А про фашистов... Знаешь такую старую советскую песню? «Двадцать второго июня, ровно в четыре часа... Киев бомбили, нам объявили, что началася война»... Знаешь, про кого?

— Ну и про кого?

— Про фашистов, про Гитлера так. Фашисты в сорок первом начали Великую Отечественную с того, что Киев бомбили ночью. А сейчас вот мы то же самое с ними. С украинцами. Двадцать четвертого февраля двадцать второго. Киев бомбили. И тоже в четыре утра. Без причин. Рассказывают об этом на гребаном твоем агитпоезде? Это мы тут фашисты, Ульяночка. Мы!

— Ну вы-то может... — парировала она. — А мы нет.

— Отлично! — засмеялся он. — Превосходно!

— А они что, не бомбили первые? Донбасс они не бомбили?

— А вот тут дядя Максим взбеленился.

— Что такое «бомбили»?! Ты вообще понимаешь, где этот Донбасс? Это украинская земля, мы ее у них захватили, а они пытались ее себе вернуть! А знаешь, зачем мы ее захватили? Чтобы они про Крым забыли! Который мы до этого тоже у них оттяпали!

— Ничего мы не тяпали, — спокойно ответила Ульяна. — Гонево какое-то. Почему никто этого не говорит, кроме вас?

— Почему? Вот ты действительно сейчас... Да потому что если ты это вслух скажешь, на тебя кто-нибудь донос в ФСБ сразу черкнет, и притянут по дискредитации или по фейкам! Как у Довлатова, знаешь? Кто-то же написал эти четыре миллиона доносов... Чему тут удивляться...

— А может, гнать не надо на свою страну просто, и нормально все будет?

— Так, все! Брейк! Брейк! Давайте, о политике не надо? Не будем же мы из-за этого ссориться, — голубем мира впорхнула в гостиную тетя Марина. — Ульяш, ты посуши пока голову и приходи ко мне на кухню, поможешь немного, не против? Максик, а ты сходи за бутылочкой игристого, а то у нас легкое все кончилось. И минут через сорок будем ужинать садиться.

9

Высушила голову, расчесалась, надела розовый домашний костюм. Образ «послушная девочка». Пришла в кухню к тете Марине, как сказали.

— Что помочь?

— Вот рыбку положи на противень, и маслом оливковым сверху ее. Будем запекать сейчас, духовка нагрелась уже.

— А чего их три штуки только? Кирилл не будет?

— Да он позвонил, что в бар с друзьями опять. Лето, сама знаешь, дело молодое.

— Да уж знаем.

Ульяна промассировала окуней маслом и лимончик еще сверху выжала. Тетя Марина открыла духовку — пыхнуло двухсотградусным жаром — и руками в стеганых рукавицах задвинула противень внутрь.

— Ну вот. Двадцать минут теперь засекаем.

— А еще что поделать?

— Да ничего пока. Рис вот доварится, снимем. Ну ты присядь. Тебе, может, плеснуть коньячку?

— Да не, я не буду. Спасибо.

Тетя Марина кивнула доброжелательно: мол, неволить не буду. Присела на край стула, дотронулась до Ульяниных пальцев. Та от неожиданности подтянула пальцы в кулак.

— Как Саша?

Так она это с ней ласково, обволакивающе. Ульяна чиркнула по ней взглядом, считала: да это не ласка, наверное, а осторожность. Это тетя Марина ее стегаными рукавицами брала, потому что от Ульяны тоже на двести градусов жар пыхал.

— Не очень Саша. Ну, он-то хорохорится, то есть... Но такое.

— Это все так ужасно... — тетя Марина покачала головой.

Голос у нее был вообще глубокий, приятный — а тут скрипнул, как колодезный ворот. Играет? Нет, с этим играть совсем уж было бы. Странно.

— Я тебя хочу попросить... Ты не злись на Макса, что он так. Ты ему нравишься, вообще-то.

— Ага, конечно.

Тетя Марина погладила ее еще раз — по тыльной стороне ладони, как будто приручая какую-нибудь лесную зверушку. Теперь Ульяна не стала дергаться: ждала, что будет дальше.

— Окей.

— Это самое тяжелое, знаешь? Такое время сейчас нервное.

— Да уж, — согласилась Ульяна. — Не поспоришь.

— Ты точно не хочешь по рюмашечке хлопнуть? Пока он ходит? — тетя посмотрела на Ульяну ищуще, почти жалобно.

— Точно. Но вы пейте, теть Марин.

— Да мне нельзя. Если бы с тобой, я бы исключение сделала, а так... Ладно.

— А чего нельзя? — спросила Ульяна.

— Да... С антидепрессантами плохо, — тетя Марина улыбнулась. — Побочки там могут всякие.

— А.

Стала понятна и обмяклость тетина, и надломленность, и скрип в голосе; и за то, что теть Марина ей призналась, Ульяна смягчилась, ослабила пружину.

— Я мысль хотела досказать... Время нервное, а главное... Главное, что не мы в этом виноваты, понимаешь? Мы тут все заложники. Ты по-своему, я по-своему, Максик... А виновата такая сила, перед которой мы просто пух, ничто. Микробы. И вот мы злимся-то не друг на друга, на самом деле, а на нее. Но с ней-то ничего не сделаешь, и даже сказать боязно. И от того, что боязно, нам еще хуже. И мы вот друг на друга... Собак спускаем. На семью, на друзей. На своих-то можно срываться, на своих нестрашно. Да? А то, что так можно последних близких людей потерять... Не думает никто. А если родных, друзей просто вот так в споре... От себя оттолкнешь? В такое время, тем более. Уж хуже ничего не придумаешь. Чем одному остаться.

— Ульяна кивнула: ну. Само собой кивнулось.

К теть Марине у нее претензий, в принципе, было ноль. Та к ней каждый из полутора раз, которые племянницу за всю жизнь видела, была по-доброму. Она, видимо, маму Иру любила, сестры же, хоть и двоюродные, и вот по материнской линии перепало этой любви и Ульянке.

— Я это Максу все пытаюсь донести. Но он такой, знаешь... В танке.

— Я и вижу, — хмыкнула Ульяна; на секунду расслабилась и положила на