Регистрация - Дмитрий Глуховский

Клик — а там еще... За двести двадцать тысяч длинное пышное платье из французского кружева, форма колоколом, написано почему-то «из арабской коллекции». Еще тридцатку накинешь — и вообще царевна, «Кружевное свадебное с болеро Лилибет», хер знает, что это все значило, но смотрелось потрясно... Модель, куколка такая фарфоровая, стояла на террасе итальянской виллы на берегу озера, смотрела на фотографа томно. Бывают же у кого-то такие свадьбы, подумала Ульяна. Там, наверное, и жених соответствующий, на какой-нибудь «Феррари». Но такое на Ульянке с ее плечищами не очень бы, наверное, сидело — только гостей итальянских зря смешить. Вот было попроще еще — сто семьдесят пять тысяч, «Кружевное корсетное свадебное платье рыбка Анжелина», кстати уже с фатой до пола. Но кто за Ульяной будет эту фату нести? Тут или паж нужен, или подружка невесты хотя бы, ну или мама. А Ульянины подружки все в Вологде остались, сама давай, выгребай. Маме надо, кстати, набрать, доложиться. Ой, ну если уже за сто семьдесят брать, то вот еще шикарнее есть — «Кружевное корсетное свадебное платье Русалка Анжелина люкс», бабки те же, а элегантность икс-два.

Мечтай-мечтай, дура.

Потом заметила ссылку в углу, что можно, оказывается, в аренду брать, и стала уже всерьез рассуждать: а что, реально, выложить десятку, зато вплыть туда как лебедь, пускай все охуеют. Это же свадьба ее, настоящая, первая в жизни, между прочим. Что она, не достойна, что ли, такого? И фотки еще будут зачетные, внукам показывать.

А потом стала прикидывать — дорого десятка. На десятку можно даже и в Москве еще неделю прожить, если ужаться... Вау, а это что за триста шестьдесят пять тыщ за роскошество за такое? «Пышное свадебное платье из шелковой тафты с глиттером Дианита». Это для свадьбы с принцем Гарри с каким-нибудь? Да уж, если для внуков фотографироваться, то только в таком, нечего размениваться.

Очнулась на конечной уже.

Пока шла к метро, списалась с какой-то теткой с «Авито», договорилась за сто пятьдесят подъехать забрать ту бэушную фату для девичников. Ну, б.у. и б.у., кто узнает-то. Чисто по приколу же все равно, Саше чтобы поржать.

* * *

День был нудный и тянулся трудно, как медицинский жгут; Максим перекладывал с места на места бумажки на столе, смотрел тупо и отчаянно в столбцы «Экселя», но ацетальдегид, сука, мешал. Подмывало пойти взять пива и покончить уже с необязательными страданиями, но человек опохмеляющийся стоял в Максимой табели о рангах куда ниже человека, с достоинством переносящим тяготы похмелья. Он в этой табели располагался где-то ближе к советского пошиба дворовым алкоголикам, ниже которых находились уже одни только бомжи. Поэтому Максим терпел. Надо было еще за руль потом к тому же: сегодня договаривались с Мариной, что он ее с работы заберет. Ужина нужно было дождаться.

Терпел и вздрагивал каждый раз, когда хлопала входная дверь магазина. Затаивался и прислушивался: кто пришел? По интонациям, по вибрациям пытался определить, что за посетитель.

Ждал возмездия за свою давешнюю дерзость, за свою борзость. Сейчас, в отравлении, особенно тревожно ему было — потому что он слишком хорошо был знаком с паскудной природой этих народных мстителей, для которых весь энергообмен между людьми сводился к унижению одних другими, и униженный должен был непременно за свое унижение расквитаться, иначе оно на нем оставалось пожизненно клеймом. Тюремная культура.

И вдруг в один из этих раз дверь грохнула как-то совсем уж зло, а гость забасил по-ментовски строго, Максим, не выдержав, подкрался к запертой двери своего кабинета, и прильнул ухом к дверному полотну: не за ним ли? В этот момент на него и накатило воспоминание. Проявилось все, что снилось ночью.

Херня приснилась совершенная. Что вот: они с Мариной ждут в квартире у себя прокурорского визита. Во дворе стоит черный воронок, совсем анахроничный, но уже как будто бы и нет, и из него люди в форме заходят в подъезд, и сейчас начнут подниматься к ним на этаж — в том, что идут именно к Марине с Максимом, никаких сомнений, хотя никто им снизу не звонил и ни о чем не предупреждал. И надо, в общем, скорее все книги, которые могут показаться проверяющим неблагонадежными, куда-нибудь убрать, спрятать, выбросить. И вот Максим с Мариной бросаются к книжным полкам, а там всякой ереси с избытком — и Акунин злополучный, и Лимонов, и Навального автобиография, и разной эмигрантской прозы, и еще, и еще. И вот они начинают это с полок сгребать, в коробки какие-то сваливать, коробки запихивать под кровать, на антресоли, а в дверь уже кулаками молотят: откройте! Марина оглядывается на него в панике: еще же в Кирюшиной комнате не разбирали ничего, а там Авгиевы конюшни, мы с ходу ничего и не найдем! Задержи их! И Максим бежит к двери — переговариваться, тянуть время, начинает умолять, а ему оттуда командуют быстро открывать, почему-то женским голосом, но таким жестяным, механическим и безапелляционным. Он пытается какую-то ересь наплести им, говорит, что они такие же люди, как и все обычные люди, отчего к ним вдруг такое внимание, погодите, ключ ищем, а ему отвечают из-за двери: хватит чушь пороть, вы думаете, я вас не знаю, что ли? Обычные они люди! Как же! И он понимает, что это Ульянин голос. И тут слышит, как снаружи заводится болгарка, циркулярная пила, и как врезается она в то самое место, куда он ухом приложился.

* * *

Окна не горели, но теперь у Ульяны свой ключ был, от Кирилла.

Забралась к ним в пустую квартиру, разулась при входе. Зашла в санузел, потрогала ванну — просторную, вдвоем можно влезть. Имеет она право в ней искупаться? Постеснялась-постеснялась, а потом вспомнила утренний разговор с дядей Максимом и начала набирать себе горячую воду, ибо нехуй; еще и дверь не стала запирать.

Лежала в ванной, в пене. Отмокала. Хотелось, чтобы корка размякла немного. Чуть не уснула в теплой воде, сама стала как эмбрион. Хозяева все не шли и не шли, ванна остыла уже. Пришла в голову озорная мысль, взяла телефон. Сделала, выбралась, вытерлась, нацепила чей-то халат, пошлепала на кухню, заварила себе чай. Потом набрала Саше на чужой телефон.

— Ну ты как?

— Я хорошо, — мечтательно протянул он, она сразу морфиновые нотки узнала.

— И я хорошо. Сейчас ванну принимала, пофоткалась для тебя голенькой. Я бы отправила, но эти лешие