Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

сменились паникой и всеобщей давкой. Слух о наступлении красных молниеносно разнесся по городу. Люди выбегали на улицы в исподнем белье, срочно паковали самые необходимые вещи. Кричали женщины, плакали дети.

– Да, акция вышла довольно жестокая, – промолвил Арсений. – Но это будет для белых хорошей встряской. А то по кабакам слезы льют. Так уж они любят Россию. Профукали Отечество. Продали иностранцам, ну так и скатертью дорога!

Чья-то тяжелая рука легла ему на плечо.

– А ты что, Сумбаич, домой не воротился? – удивился Арсений.

– А что там делать? Как стрельба прекратилась, так думаю, пойду погляжу, чего мы с Сенькой натворили.

– А то и натворили, что портовые грузчики – русский да татарин первыми провозгласили новую жизнь на берегу Тихого океана и сделали это без громких слов, а лишь по решению своих товарищей.

Большой красный флаг был хорошо виден почти половине города, и никто не торопился его снимать. Прошло более двух часов, прежде чем командование белых и полиция поняли, что красные еще только на дальних подступах к городу. Тотчас на сопку была отряжена команда, чтобы снять полотнище с мачты. Грузчики в порту от души веселились, видя, как солдатики елозят по скользкому флагштоку и соскальзывают вниз. Начальство пришло в бешенство, и наконец было принято решение срубить злосчастную мачту. Крепкая лиственная древесина неохотно поддавалась, но все же мятежный флаг был-таки повергнут. Это происшествие наделало в городе много шума. Назначенное по этому поводу расследование не имело успеха. Выявить и задержать «тайных агентов большевиков» не удалось.

Эпилог

Последние переполненные грузами суда с беженцами выходили из бухты Золотой Рог. У причальных стенок под погрузкой стояли лишь несколько коммерческих сухогрузов, но грузчики Владивостокского торгового порта прекратили работу и высыпали на пирсы и причалы. Были среди них такие, кто злорадствовал и выкрикивал вслед уплывающим за рубеж соотечественникам грубости и непристойные фразы. Однако большинство докеров смотрели на уходящие за горизонт суда с тихой грустью.

Сколько хороших, замечательных людей побоялись остаться на Родине. Большинство эмигрантов не были врагами грядущей рабоче-крестьянской власти. Они попросту опасались прихода этих непонятных коммунистов, о жестокости которых были наслышаны уже несколько лет.

Возможно, некоторым из них, со временем, удастся вернуться, но большинство уже никогда не ступит на родную землю. Жаль.

Революция разделила граждан России на два лагеря. С таким трудом организованная Дальневосточная республика, на территории которой вполне можно было мирным путем провести демократические преобразования, позволяющие сосуществовать людям с различными убеждениями, находилась на грани краха.

Мятеж белых и выступление японского экспедиционного корпуса перечеркнули надежды россиян на примирение, а приближающаяся железная поступь Красной армии ставила точку в уникальном эксперименте по созданию невиданного прежде мироустройства. Кто знает, каких бед и лишений избежала бы Россия, мирно соседствуя с «буферной республикой», прояви участники этих событий больше терпения и государственной мудрости.

Со времени ухода последнего корабля с эмигрантами прошло почти двое суток, когда в пригороде Владивостока появились первые конные разведывательные разъезды красных и партизан.

Город жил своей обыденной мирной жизнью. Работали магазины и питейные заведения. Горожане, хотя и с опаской, но вполне свободно двигались по улицам. На перекрестках несли службу наскоро созданные, объединенные патрули народной милиции и американских военных, крейсера которых еще стояли на рейде.

Рабочая дружина грузчиков Владивостокского порта также отрядила своих ребят на охрану мирной жизни граждан. Грабежей и разбоев не происходило, поскольку мародеров и бандитов расстреливали на месте. Патрули горожан и американцев по-военному приветствовали первые колонны вступающих в город войск.

Александр Цуканов

Смерть старателя

© Цуканов А.Н., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

Сайт издательства www.veche.ru

Глава 1. Будильник

Аркадий Цукан привычно проснулся с рассветом и, стараясь не разбудить жену, которая так и осталась навсегда Осиповой, что его долгое время удивляло, принялся хлопотать над утренним чаем. Тут же вдогон ухмыльнулся, вспомнил, что проводил Марию на самолет до Москвы и твердо пообещал, потрясая билетом, через две недели вылететь следом, завершив все дела, которые после ареста Дмитриенко и бандитов Резвана Мансурова не требовали цепкой бдительности и осторожности на каждом шагу.

Он пьет крепкий чай из прокопченной алюминиевой кружки — ее Мария не раз грозилась выбросить на помойку, улыбается, думает не о старательских хлопотах, как это случалось обычно, а о Марии, которая сумела в свои пятьдесят оставаться любвеобильной таинственной женщиной, ее он иногда зовет «упертой Машуней», а изредка Голубикой, не находя других ласковых слов, а когда она обижается, то целует с искренней страстью, и она тут же отмякает и прощает ему многое, а главное, бесконечную приисковую круговерть от зори до заката. Раньше говорила, да сколько же можно ломить! А потом поняла, что бессмысленно, перестала ворчать. Но перед отъездом в Анапу сказала, сведя к переносице черные бровки, как говорила когда-то Анна Малявина:

— Хватит, Аркаша! Всё, последних разов не будет. Сыну под сорок, пусть управляется сам.

Осень колымская, словно шалая баба, играет ярким своим разноцветьем перед долгой зимой. Он смотрит через окно на линейку охристо-багряных тополей, на дальние отвалы отработанной породы, которые затянуло желтой и бурой кустарниковой порослью, скрашивая безжалостные раны распадков, ручьев и речушек, где прошли они бульдозерами по второму, а то по третьему разу, выбирая остатки россыпного, когда-то богатого золота. Пытается представить, сколько золота пропустил через свои руки — тонну, а может и две. Вспомнил самородок Монах, который принес столько жутких дней и ночей, когда казалось, что малость — и наступит конец. Но выдержал и даже передал самородок Анне Малявиной, а он сгинул, пропал и не принес никому радости.

Не сдержался после поминок, спросил сына, не говорила ли Анна, что-либо о самородке. Иван глянул, как на больного. Помолчал, припоминая последнюю жуткую ночь в больнице, ответил раздумчиво:

— Она сбивчиво говорила о каком-то будильнике… Чтобы я не трогал будильник, но я принял это за бред, она стала заговариваться от боли, почти никого не узнавала. Утром пошел в магазин, купить перекус, и так мне стало хреново, что не удержался, взял чекушку водки, выпил в тамбуре из горла, заел плавленым сырком. Когда вернулся в палату, мама лежала на полу мертвая с багрово-синим лицом.

Водку в сезон Цукан не пил вовсе, а на поминках после долгого перерыва напился, как он сам для себя определил — «вдрызг». Утром, отсвечивая в зеркале помятым