Возвращение Синей Бороды - Виктор Олегович Пелевин

И тогда в воздухе над ним вдруг появляется сияющий силуэт Девы.

– Не плачь, мой Жиль, – шепчет она. – Ты ни в чем не виноват. Возвращайся домой и жди… Клянусь, эта битва не была последней…

Голгофский падает лицом в траву. Ему еще больно и страшно, но светлый луч, коснувшийся сердца, успокоил. Выплакавшись, наш автор встает. Пора уходить – но сперва нужно закончить осмотр.

Голгофский хмуро оглядывает английский cover-up. Он совершенен. На одном фундаменте даже трафарет с рисунком Бэнкси: мужик в прокурорском парике бьет молотком зазевавшегося маггла… Вот тут Бэнкси на своем месте, и без обычного когнитивного чехла из истекающих слюной британских таблоидов…

Одно граффити вызывает у Голгофского изумление.

SAVILE RAN PUCELLE[34]

Понятно, что стилисты MI–13 косят под обычную футбольную надпись вроде «Millwall ran Marseille». Но почему они вспоминают мертвого Савиля? Ведь раны Вселенной уже затянулись…

И здесь Голгофский понимает.

Сам Савиль к моменту смерти забыл почти все. Эпштейн – тоже. Но на них пришелся главный иммунный удар Вселенной – а британские туристы, побывавшие в прошлом и собравшие в нем кровавую жатву, до сих пор все помнят (как и сам Голгофский). Это теперь один из новых балансов Вселенной. Гости острова Св. Якова молчат, не лезут снова в прошлое, и мультиверсу нет дела до их памяти.

Именно так – несимметрично и странно – работает космический иммунитет. Занимавшиеся проектом цэрэушники мертвы. А гавроши-пользователи живы – и помнят все…

Видимо, операцией по зачистке командовал какой-то баронет с ледяной кровью, посетивший в свое время остров Св. Якова и Бретань XV века. Теперь он мстит Вселенной за мертвого шефа…

Голгофскому делается страшно. Англичане, возможно, знают и про него… Они считают его опасным…

Или нет?

Наш автор выбирается из лагеря Жанны, вынимает телефон и вызывает машину. Откликается тот же Uber black – водитель еще рядом. Голгофский переводит дух, только когда видит знакомое лицо.

* * *

Вернувшись в Нью-Йорк, Голгофский первым делом заказывает заупокойную католическую мессу по Жанне. Она говорила, что бокорам это подходит – Бог-де забывчив, а духи помнят про нее и так (узнав про нравы мультиверса больше, Голгофский лучше понимает, что имела в виду Жанна под «божественной забывчивостью»).

Надо бы зажечь душесвечку и по Жене Эпштейну – хорошему московскому парню, замученному британскими спецслужбами – но это подождет до Москвы.

После религиозного ритуала Голгофский звонит в ЦРУ – но не может найти ни одного из офицеров, говоривших с ним после убийства Тимоти. Когда он упоминает Роберта, на том конце трубки наступает долгое молчание. Потом женский голос говорит:

– Мы перезвоним вам через некоторое время.

Но никто не перезванивает. Через два дня Голгофский набирает номер опять и попадает на автоответчик. Он оставляет сообщение, но в ответ никто не звонит.

Голгофский уже достаточно разбирается в поведении мультиверса – и не удивляется ничему. Он знает по опыту, что некоторые события, где прямо участвовало его сознание – например, гибель Эпштейна – становятся триггером быстрых и радикальных перемен во всех доступных его восприятию ветках.

Может быть, смерть Жанны имела тот же эффект? Она не просто так явилась ему в видении… Ответа нет. Есть только суровая реальность нового одиночества.

Документы Голгофского в порядке – теоретически он в любой момент может отправиться в Реховот. Но кому он там нужен? Лаборатория в «Sussman building» и ее трогательный хранитель уже исчезли за горизонтом небытия.

Можно вернуться в Москву…

Но закончена ли работа? Что он скажет кураторам из ФСБ, благословившим его на контакты с ЦРУ? Что пидарасы и клоуны убили его связных из Лэнгли? Правда в наше время часто кажется нелепой и комичной, но не настолько ведь… Хотя знакомых с американскими культурными войнами подобным не удивишь.

Нельзя сказать, что Голгофский возвращается без улова. У него есть список высокопоставленных туристов, побывавших на острове Св. Якова для погружений в прошлое – он скопировал его из капрейского дневника Эпштейна.

Но на компромат это не тянет.

Где доказательства? Даже если он расскажет московским кураторам все детали, чем эта история будет отличаться от простой фантазии? Ссылки на мультиверс в этих кругах не канают.

А может, в ФСБ тоже ничего не помнят? Но знают, что он в контакте с ЦРУ? Голгофский понимает: выяснить это наверняка можно только на месте. Звонить в Москву из Нью-Йорка как минимум неблагоразумно, хотя бы из-за глобальной прослушки британской GCHQ. Да в самой Москве не особо хочется задавать стремные наводящие вопросы суровым и нервным людям.

Голгофский принимает соломоново решение – отвлечься на несколько дней, освободить ум от раздражителей – и потом уже составить окончательный план действий.

Отвлечься есть на что. В России только вышла написанная в Реховоте повесть под названием «Пирамида Авраама» – наш автор создавал ее одновременно с философским эссе, о котором мы рассказали, и темы этих произведений перекликаются. Голгофский уверен, что наваял очередной шедевр.

Критики, как всегда, думают иначе. Голгофский знакомится с их отзывами, и читатель получает очередную возможность увидеть нашего автора не с лучшей стороны.

Помните, он рассуждал о борьбе с соблазнами? Нас тогда заинтриговал вопрос, что за запретные вожделения мучают самого Голгофского. И вот мы наконец получаем ответ.

Главный его соблазн – обложить своих критиков.

И если вы думаете, что Голгофский покажет читателю практические результаты так глубоко описанной им психической саморегуляции, вы ошибаетесь.

Крайне поучительно следить за тем, как развивается текст – и соответствующий ему психический процесс в сознании автора.

«Перефразируя Канта, – вкрадчиво начинает Голгофский, – скажу, что меня всегда поражали три вещи – звездное небо над головой, нравственный закон внутри нас и постоянная тяга препуцитальных форм жизни к навешиванию своих классификаций и ярлыков на космические по сравнению с ними объекты…»

Интересное слово. Переводить не будем – автор сделает это сам несколькими абзацами ниже.

«У Ильфа в записных книжках, – продолжает Голгофский, – есть запись: «последний промысел – отдавать пса в женихи». Ильф ошибался. Последний промысел – это стать псом-женихом самому…

«Если обобщить тявканье приблудных борзописцев, уже тридцать лет сватающихся в поводыри к моим великим текстам, может сложиться ощущение, что передовые, утонченные, успешные и продвинутые люди печатно недоумевают, зачем это они опять должны тратить время на книгу, в которой «не сказано ничего нового» по действительно важным для них вопросам. Автор опять подвел. Не осмелился. Не дотянулся. Не угадал…

«Поправим оптику. На самом деле происходит вот что: неуверенные в себе, малообразованные, сексуально неудовлетворенные, морально фрустрированные, финансово ущемленные и политически травмированные лузеры, страшащиеся своего завтрашнего дня как осложненного сифилисом спида, пытаются клацнуть за икру проходящего мимо слона, не столько даже из личных чувств, сколько