Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

Тогда, в детстве, все боялись контролёров, и когда я подрос, то всегда покупал билет.

Грея его в руке, можно было наблюдать, как безбилетники высматривают людей в форме в просвет тамбура. Увидев приближающуюся железнодорожную власть, толпа старых и молодых на ближайшей станции перебегала из недосмотренного вагона в уже осмотренный.

Это было днём, а в те часы, когда люди ехали на работу и обратно, контролёры не появлялись.

Но я помню ту гражданскую радость, когда ты был проверен и найден годным.

В волшебном мире детства книгоноши и коробейники ещё не заполонили поезда, и размеренную усталость этого пути нарушала только какая-нибудь сумасшедшая старуха, которая выкрикивала в воображаемую пустоту свои затейливые ругательства.

В другие годы продавцов стало неисчислимое множество.

Вот прошла тётка, увешанная зубными щётками, и произнесла оду чистке зубов. Потом через толпу пробрался хор мальчиков, на ходу выполняя заунывную трагическую песню. За ним следовал продавец, рекламировавший свой товар с интонацией порнографа, но это всего лишь “клей резиновый для бумаги” и “холодная сварка для унитаза”. Как я раньше любил ездить в электричках – а теперь эти зычные крики посреди вагона убивали мою любовь. И только приведёшь себя в нужное дорожное настроение, как заголосит кто-то над ухом…

Меж тем старухи рядом спорили, как сушить рубашку после купания в Иордане, а потом ехать в ней до дома.

А вот напротив меня сел нетрезвый человек с початой бутылкой пива, зажатой в руке, как граната.

Он опечалился от вида пейзажа в окне и опустил грустные усы. На следующей остановке к нему подсел красномордый человек постарше. Из кармана у этого человека текло пиво. Усевшись, он извлёк оттуда точно такую же, как у первого, бутылку. Даже уровень жидкости был в них одинаковый. Краснорожий достал кроссворд и, задумавшись, произнёс в пространство:

– Рассказ Гайдара “Голубая…”… А?

Грустноусый поднял мутные глаза.

– На букву “ч”…

Грустноусый уверенно сказал:

– Голубое чмо.

И они оба задумались над жизнью.

Была настоящая осень – бессолнечная и холодная.

А в другой год осень была слишком сухой и солнечной – становилось даже неловко, страшно, как в предчувствии беды.

Но вот краснорожий выпал на какую-то неизвестную платформу.

Грустноусый попробовал заговорить со мной, но разочаровался и уснул.

Времена года в памяти тасовались, как колода карт. И не поймёшь, что было за окном: лежал ли в полях снег вперемешку с травой, парил ли пейзаж под кулинарной крышкой неба.

Багрец исчез, и осталось в лесах только тусклое золото. Мы двигались сквозь вихрь сорванной листвы.

Сойдя на своей станции, я всегда заходил в магазин. Днём его наполняли бодрые дачницы, а вот без четверти одиннадцать туда стекались особые магазинные люди, похожие на пазолиниевских уродов с мятыми лицами.

Главным деревом на нашем участке были яблони. Дачные яблоки нарезались дольками и, заполнив собой трёхлитровые банки, перемещались в погреб. К осени погреб заполнялся водой, и я, подросший мальчик в джинсах с изображением автомобильчика на толстой попе – паллиатив настоящего фирменного знака, принимал участие в ужении – яблочной ловле.

Из-за шкафа доставался сачок на длинной палке, в полу открывался люк, за которым, близко к лицу, стояла чёрная подземная вода.

Незадолго до моего совершеннолетия погреб начал самовольно разрастаться. Он чуть было не поглотил не только очередной яблочный урожай, но и сам крохотный домик в придачу.

Погреб засыпали, но мне чудилась заветная банка, лежащая на глубине, забытая и обойдённая хитроумным сачком.

Там, в песке, недостижимые, остались яблоки того года.

Дед пытался воплотить на своём участке идеал его юности, показательный огород-парк, наполненный гипсовыми пионерами и байдарочницами. Он сажал картошку, и в детстве я часами блуждал среди ботвы.

Там, жарким летом, мне достался свой государственный траур, скорбное лицо деда и протяжная музыка из радиоприёмника – хоронили космонавтов.

Существовали тогда особые запахи.

Дед мой появлялся на изгибе дачной дороги с двумя сумками. Одна пахла продуктами – колбасой, молоком, свежим хлебом.

Из другой доносился запах типографской краски, свежего партийного слова – “Правды” и “Известий”. Запах яблонь встречал эти запахи у калитки и, вплетаясь в них, существовал согласно.

В последние дни августа, когда близился поздний отъезд в страну выученных уроков, мы разбирали сарайчик и навешивали сборные щиты, из которых он состоял, на окна нашего домика.

Это было ритуальным действом, защитой от хулиганов, воров и прочей зимней напасти, и происходило оно под тягучий звук далёкого самолёта; звук, который означал конец лета.

Я боялся его.

Потом мне уже самому приходилось заезжать на дачу, чтобы привезти в город бабушкины простыни и захватить из ящиков в доме яблоки. Тогда, снова надев на себя станковый рюкзак, я выходил рано утром из дома и ехал в метро, изучая прохожих.

Ящики стояли на остеклённой веранде, заполняя диванчик, старый и ветхий, по которому, перебирая ножками, училась ходить моя мать и на котором спал потом я, утыкаясь головой в стену, а ногами в дачный холодильник, злобно урчащий и хрюкающий по ночам. Он урчал и хрюкал так, будто переваривал положенные в него продукты. Потом из ящиков я доставал матовую огромную антоновку и мелкую жёлтую китайку.

Много лет спустя я жил на даче – жил в облаке дыма от дальних пожаров. Стояла небывалая… да – небывалая, не отмеченная никакими синоптиками прежде жара.

С яблоками случилась промашка – летний жар уничтожил урожай. Я представлял себе, как буду кормить сына яблоками, но ничего не вышло из этой затеи.

Итак, мы жили вдвоём с сыном, и он то и дело убегал куда-то в поисках только что обретённых, временных и случайных приятелей. А я, сидя на кресле у леса, слушал чужое радио – из соображений ностальгических. Раньше я слушал его сквозь хрип и улюлюканье, потом, проживая посреди Европы, слушал потому, что это было единственное радио, которое проникало в мою берлогу, что находилась ниже уровня земли. Уж с тех пор исчезли свист и это улюлюканье, сам я видел нескольких его сотрудников в Москве – такие тогда пришли времена.

Сохранились даже какие-то ведущие прежних времён – впрочем, тут я могу путаться. Может, это были какие-то склеенные из обрывков старой магнитофонной плёнки мертвецы, цифровые голоса, выдаваемые за голоса живых людей. Если раньше мешало качество приёма, то теперь хрипел сам приёмник, которому было четверть века.

На следующий день я не сумел поймать эту волну – а вместо неё повсеместно хрипели какие-то религиозные станции. А потом пропали