Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

Это меня начало пугать – потому что я совершенно осознанно, пошагово повторял своё детство. Многое пропало безвозвратно – пустые дороги, леса, теперь отданные под застройку, потерявшие смысл цифры цен, а главное, быстрота движений.

Можно было повторить ритуал раннего завтрака, потом обед в полдень, под музыку, отделявшую утро от дня, а затем и вечернее чаепитие.

Можно было прийти на старый родник, но рядом с ним всё же обнаруживалась пивная банка.

А потом я и вовсе не нашёл родника. А там, где в лесу была проложена одноколейная дорога и редко-редко слышался звук какого-то местного поезда, уже проложили второю колею, и, когда я шёл по тропинке, меня обдал воздухом пассажирский поезд Адлер-Мурманск. За это время каждый дачный посёлок оброс несколькими такими же посёлками, поредели леса, а мальчики и девочки, что были младше меня на несколько лет, обзавелись рослыми и шумными детьми. Дети выросли, а большинство моих знакомцев покинули поверхность земли.

…Натужно, как грузчик, орал петух на соседней даче. Дни его, поди, тоже были сочтены.

Стояла жара, и берёзовый лес моего детства был наполнен банным запахом от высыхающей листвы. Сентябрь начался на месяц раньше, и тропинки были завалены жёлтой листвой.

Потом, как я уже говорил, загорелись леса и торфяники. Впрочем, торфяники никогда не прекращают гореть. И даже здесь, за сотни километров, в воздухе стояла серая взвесь, будто кто-то сыпал сверху из огромного мешка с мукой.

На солнце можно было смотреть не щурясь.

Мы с сыном ходили на другие, заброшенные платформы лесных железных дорог. Шли мимо дач, богатых и бедных, древних, полуразвалившихся, и новых, только что отстроенных.

Выросли целые дачные города с гигантскими домами, окружёнными тюремными заборами.

Мы шли мимо, взявшись за руки, но душа моя была неспокойна. Всё шло своим чередом, и я понимал, что сын, взрослея, всё меньше и меньше понимает меня. Дело даже было не в том, что он не слушался, а в каком-то особом непонимании, когда взрослый становится досадной помехой.

Всё это было печально, но я отнюдь не был уверен в продолжительности своей жизни настолько, чтобы считать эти неудобства вечными.

Кто-то мне рассказывал, что мужчины, старясь, много переживают. Если точнее, они переживают эмоции, связанные с изменениями в их организмах и положениях, они нервны и несчастливы. А вот семидесятилетние старики куда более счастливы, ибо их перестройка (или подготовка) свершилась, и теперь они благодарят Бога за каждый новый день, что кажется им подарком.

Они звонили и сообщали, что по погоде теперь готовы видеть в небе всадников.

Всё это казалось избыточным самомнением – что-то нечестное в том, чтобы считать себя избранным, хотя бы и со всеми живущими сейчас, чтобы увидеть конец света. Никакой исключительности не бывает, и всё произойдёт просто, и один лишь Отец небесный знает когда.

Не было никаких всадников, лишь жестяной самолёт нёсся по небу рядом с монастырём, а ветер пел в его крыльях.

Уже много лет назад под Москвой начались пожары, и “Ил-2” летел в дыму, как когда-то на войне.

В тот год, когда жил на даче с сыном, я решил повторить давний поход со своим отцом в Снегири, где уже тогда был маленький военный музей. Времена были давние, и детьми мы приехали туда на велосипедах и залезли в танк, державший под прицелом Волоколамское шоссе.

Потом там появились настоящий немецкий “Тигр” и американский “Шерман”, на обрезиненных катках которого читался логотип Dunlop. Я как-то рассказал об этом сотруднику этой фирмы: “У вас могла бы быть хорошая реклама – «Восемьдесят лет с вами: в полях под Москвой»”.

Но тогда, в пыльный год пожаров, животные сошли с ума от гари и жары, и на нас бросилась какая-то дачная собака.

Я подставил ей руку, но больше всего боялся, как бы сын не начал заикаться. Он действительно посмотрел на меня с испугом и забормотал: “Папа, папа, не умирай! А то кто же будет нам делать вечером шашлык?”

И я понял, что жить нужно дальше.

Так или иначе, родная мне дачная местность была зажата между танками Волоколамского шоссе и жестяным самолётом в Истре.

Я приглядывался к своей памяти: как там было в семьдесят втором, когда тоже горела земля под Москвой. Нет, ничего я не помнил, кроме того, что дачникам запрещали разводить костры, а уже спустя лет двадцать я видел в каком-то музее монументальную картину “Тушение пожаров в Шатурском районе Московской области”. Красная пожарная машина вязла в торфянике, и, в общем, было непонятно ещё, кто кого сборет на этой картине.

Да и теперь слухов было множество, и, заглядывая в окошечко Сети, я дивился этой общественной реакции. Это было удивительно похоже на дневники обывателей времён всех войн и революций.

Во-первых, беда всегда необщая, и сил на крик хватает только у наблюдателей, у участников всегда сжаты зубы.

Во-вторых, есть особый род нервных слухов, и благодаря Сети мы наблюдаем их рождение, развитие и угасание, стремительно – будто взросление чужих людей.

Это не отменяло моего бытового ада – страхов сойти с ума, превратиться в испуганного старичка.

Когда ещё не вошло в привычку строить на дачах крепкие зимние дома и жить там постоянно, у нас были сторожа.

Жизнь в пустом дачном посёлке привела их к философскому взгляду на мир и алкоголизму.

Раз я жил там зимой. Стоял январь, но холодные созвездия прятались в белых ночных тучах. Большая луна светила сквозь решётчатые ставни, а я засыпал у гаснущей печки на огромной дохе (потом появилась кровать, старая, неподъёмная, с шишечками и резьбой – в дальнем углу комнаты), рядом со звенящим приёмником. Каждую ночь передо мной вставал вопрос, оставить ли вьюшку открытой и выстудить комнату или пропрыгать по холодному полу несколько шагов и, исполнив короткий танец-бой с трубой и вьюшкой, снова нырнуть в постель.

Я исправно выполнял второе, но, кажется, в последнюю ночь забыл про вьюшку и утром точно знал, когда температура перевалила через ноль, – по вставшим электронным часам, снятым с руки.

Сторожа приходили ко мне, будто я был внесён в опись охраняемого имущества. Утренние визиты разительно отличались от вечерних. С заходом солнца речь дачной охраны теряла лаконизм и насыщалась мистическими деталями. Чего стоила история о подруге сторожа, которой в булочной специально продавали буханку с запечённым внутри ухом – чтобы