Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

Это след Никона и Аввакума, время рождения в муках новой идеологии и новой государственности – вот что такое след истории на берегах подмосковного Иордана.

Всё не вечно. Никон сослан, возвращён, но умер на обратной дороге. В северном приделе Воскресенского собора “Фёдор Алексеевич сам со слезами читал над ним Апостол и 17-ю кафизму и неоднократно целовал его десницу”.

Русская история такова, что принимает в себя и дело Никона, и дело Аввакума, не исключая ничего.

Напротив – гора Фавор, которая, разумеется, обросла дачами. Так и живут в Фаворе дачники, возятся дети в песке и сидит у ворот весёлая блохастая собака.

После войны монастырь представлял угрюмое зрелище: ротонда обвалилась, пространство вокруг было разорено. Да и потом тут или рядом был пересыльный лагерь, в котором успело посидеть много известных людей, в том числе Александр Солженицын и писатель Штильмарк.

У монастыря горькая судьба.

Мальчишками мы гоняли на велосипедах от дачи к монастырю и, не стесняясь, въезжали в храм, как монголы на своих лошадях.

Битый кирпич и запустение – вот что царило там.

Собор пытались отстроить, но то и дело в строительство вмешивалась природа. Во время знаменитого урагана 1998 года обвалилась макушка ротонды, и происходили иные мистические происшествия. В давнем ураганном году директор музея со слезами на глазах рассказывал, что было у них три беды – в восемнадцатом веке обвалился купол, в сорок первом немцы взорвали всё что могли, а теперь ураган повалил кресты, посносил крыши и деревья. Причём рухнули и трёхсотлетние деревья в Гефсиманском саду – уцелел только никоновский скит. Да церковь, деревянную церковь в архитектурном музее, на паперти которой славно было сидеть путнику, сожгли много лет назад какие-то лихие люди. Так сказала мне баба, что для развлечения путешественников вела лошадь со всадником под уздцы. На лошади сидел, не пришей кобыле хвост, упитанный городской младенец. Церковь была ему не нужна.

Я, пригорюнясь, сидел на пепелище, которое было уже пусто – головёшки свезли куда-то, и от пожара осталась лишь чёрная земля и комки какого-то спёкшегося стекла.

Было пусто и обидно.

Среди достопримечательностей Новоиерусалимского монастыря не исторического, а привнесённого плана есть ещё одна, и связана она с кладбищем на его территории.

Говорили, что в некрополе есть могила вахмистра Дмитрия Алексеевича Карпова шести лет от роду. Это, кажется, упоминается в одном историческом романе.

Такая могила в старом некрополе была. Однако похоронен там не Дмитрий Алексеевич Карпов, а Дмитрий Александрович, к тому же наличествует плита с надписью: “На сём месте погребён тайный советник и ордена св. равноапостольного князя Владимира большого креста второй степени кавалер Александр Дмитриевич Карпов”, который скончался “в возрасте 69 лет декабря 15 дня 1815 года”.

Я часто ездил на чужие дачи. Чаще всего это бывало в будни, мои студенческие будни, в пространстве между теми лекциями, которые не стоит прогуливать.

Начиналось всё ранним утром, под стук сапог по асфальту. Кроме сапог надевались широкие зелёные штаны с огромными заплатами наколенников, тонкий свитер и тоже тонкий, старый ватник, блещущий разномастными пуговицами – от золотой офицерской до тёмно-серой, почти матовой, частицы дамского пальто, – нашитыми, впрочем, в полной симметрии. Оставалось сбоку привесить, пока на одно только плечо, громоздкую раму с брезентовым мешком, и с полевой яблочной формой мы разобрались.

Разобрались со всем, кроме сапог.

Сапоги были исторические, принадлежавшие некогда полковнику инженерных войск, занятому очень секретными делами. Между командованием такими же секретными объектами, получением своих совершенно секретных Государственных премий полковник не уследил за своими яловыми полковничьими сапогами, что пользовались им на охоте, и его дочь, втайне, разумеется, от самого полковника, подарила их мне.

Это были замечательные, государственно-секретные сапоги. Что и говорить, теперь таких сапог нет.

В утреннем мраке, под шум хлебных фургонов и мерцание фонарей я, стуча сапогами, путешествовал к метро. Не суть важно, в каком направлении я, собственно, ехал. Всё это перемешалось, и сейчас мне кажется, что все мои родственники жили в одной дачной местности, на разных, правда, участках или, может, на соседних улицах, потому что время, требовавшееся на поездку, было одинаковым и потому что были одинаковыми обязанности курьера – привезти одно, увезти другое.

Я садился в электричку, устраивался поудобнее, клал голову на металлическую раму рюкзака и старался вздремнуть под людское шевеление и постанывание вагона.

Всё потому, что антиподом путешествий в сторону Нового Иерусалима была поездка в Валентиновку, знаменитое дачное место. Там жила Тётя. Никакая она была не тётя, а скорее бабушка, да и то не родная, а с непрямой степенью родства, но я называл её именно так.

Главным было точно выбрать время посещения.

Тётя где-то работала, иногда ночью, зарабатывая себе приварок к пенсии. Её расписание работ менялось постоянно, и я тупо слушал: “Сегодня я в ночь… Значит, завтра в день. Послезавтра тоже, а потом выходная…” Так что ехал я всегда наобум.

Она вообще много говорила.

Голос её то стихал, то усиливался. Так она бормотала, постоянно щурясь, и казалось, всё время подмигивала собеседнику, которого находила везде – в трамвае, в очереди или в электричке. Тётя что-то бормотала, а попутчики шарахались в разные стороны.

Рассказывала же о том времени, когда жила в Измайлово и ходила прятаться от немецких бомб в недостроенное метро, и её бабушка получала двести пятьдесят грамм, а она – четыреста. И мальчику, который за секунду определял имя жестяного самолёта по его горбатому профилю, было понятно, что это за граммы. Из Малого Ярославца привезли по случаю пол-лошади, карточки были утеряны, на неё засматривался полковник-кавалерист, и похоронка пришла не родным, а на её имя. А директор её был очень умный человек. Ему финны, эти… которые дятлы, которые с ружьями на деревьях сидели, ему, нашему директору, голову отстрелили. Чирк, и голова отвалилась… Но ему всё обратно залечили, и он стал у них снова директором.

Жила Тётя за городом, в часе ходьбы от станции, где редко останавливались поезда. Она жила вместе с двумя собаками и котом. Ели они, кажется, из одной миски, и холодильник, дверца которого была подвязана верёвкой, был постоянно набит костями.

Потом одна собака умерла, и в каком-то из февралей я, надев рукавицы, копал ей могилу под забором. Тело собаки стало плоским и твёрдым – первое удивление от чужой смерти.

Сняв яблоки, мы