Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

В этом комментарии был удивительно точно описан образ интеллигентного дачника.

Детство моей матери было более отчётливо, будто тепло её руки, её дыхание.

Они жили на главной улице Москвы в маленькой комнате коммунальной квартиры. Однажды утром за стеной, в большой комнате, моя мать услышала утренний плач соседей и каменный радиоголос траурного сообщения.

Дойдя до всё той же Трубной мимо грузовиков и улиц, усеянных шапками и галошами, она вернулась уже в большую, освобождённую прежними жильцами комнату.

От прежних соседей-жильцов осталось лишь воспоминание да моё позднее удивление, как их многочисленная семья умещалась между коридором и балконом, оставляя свою домработницу спать в ванной, на положенных поперёк досках. Спала домработница в одежде, тяжело дыша в сени газовой колонки, висевшей на стене и похожей в темноте на самоубийцу.

Время протекало по трубам коммунальной квартиры, оно отменило раздельное обучение, школьные гимнастёрки, подворотнички и фуражки, канули в небытие кители старшеклассников, но остались дом, люстра…

Газовая колонка продержалась дольше всего, но и она исчезла бесследно.

Осталась дорога к овощному магазину за яблоками. По этой дороге, цепляя ногу за ногу, я шёл, намочив в потной ладони рублёвую бумажку. Если была зима, в рукава на длинной резинке мне продевали варежки. Так же, на верёвочке, но уже на шее, висел большой ключ, похожий на отвёртку. Сверху водружалась моя гордость и предмет зависти всего двора, от страшного полуподвального подъезда домоуправления до гаражей в другом его конце, – лётный шлем с меховой подстёжкой, чёрный и блестящий.

Всё было подвешено на верёвочках, всё двигалось, подобно маятнику, возвращаясь от зимы к зиме, от одного дачного сезона к другому.

Пока до лета было далеко, приходилось привыкать к магазинным яблокам.

А в апреле, чуть только сходил снег, мы отправлялись на дачу.

Дача не была дачей. Я катал это слово на языке, и оно мне не нравилось. Официально всё это называлось “садовоогородническое товарищество” – но это слово мне не нравилось ещё больше, хотя многие годы рядом со сторожкой висел жестяной лист, на котором были обозначены нормы сдачи государству садового урожая.

Никакой дачи не было. Дачи полагались генералам или академикам. Как раз чуть дальше, за железной дорогой, стояли знаменитые дачи Большого театра. А то место, где я провёл детство, называлось “садовые участки”. На них было запрещено строить дома, в которых можно жить зимой.

Но новые жители были инженерами. Они делали самолёты – не штурмовики, подобные тому, что летел за лесом на своём постаменте, а лучшие в мире истребители. Они знали, как преодолевать трудности, и если уж покоряли законы аэродинамики, то могли приноровиться и к законам власти.

Зимний дом от летнего отличала печка, и советские инженеры тут же сконструировали разборные печки, которые можно было убрать на лето, когда ходили проверяющие. Эта, уже прогоревшая в боку, печка прослужила лет шестьдесят и только ныне исчезла в пасти грузовика сборщиков металлолома.

Так что на участке в восемь соток стоял типовой домик с верандой, полторы комнаты.

Пространство вокруг проросло русскими национальными деревьями, под которыми время от времени обнаруживался подберёзовик. Домик двигался, грунтовые воды медленно оборачивали его вокруг гигантской берёзы. Если бы не эта берёза, то тщедушное строение давно уплыло бы за пределы забора.

В этот природный рай, вернее к станции, нужно было ехать на троллейбусе прямо от дома – на “первом” или “двенадцатом” до платформы “Покровское-Стрешнево”.

Необходимо сделать отступление о трепетном отношении к железнодорожным расписаниям.

В те давние годы изменения в мироздании не поощрялись. Но каждый год в мае расписание чуть менялось, поэтому за двадцать копеек покупалась новая книжечка по нашему направлению (кажется, такие были на всех вокзалах). В расписании аккуратно, по линейке, отчёркивалась наша станция. Вернее, наши две станции.

Дачный сезон начинался с покупки этой тонкой священной книги.

Но более того, дед выписывал время отправления наиболее удобных электричек на листок и вешал его на веранде – для всеобщего обозрения и пользования.

С расписанием были сложности – можно было опоздать не только на последнюю электричку, но и на последнюю электричку перед перерывом, и тогда два часа, а то и больше сидеть на станции под солнцем, как котлета на сковородке. Электрички делились на короткие – до “Ново-Иерусалимской” и длинные – до Волоколамска. В коротких можно было сесть, а вот дальние электрички плотно наполнялись людьми. Иерусалимские были лучше, и всё это было важно.

Одним словом, это был культ. Храм его находился на станции, а главная икона с цифрами отправлений висела там на кирпичной стене.

Расписание оказывалось чем-то вроде астрономических таблиц, по которым древние высчитывали солнечные затмения, разлив Нила, приход Мессии и прочие приятные события.

Но, несмотря на научные измерения и счисленное движение светил, электрички часто опаздывали, а однажды я просидел час в душном вагоне, потому что поезд встал где-то между станциями.

Итак, “Покровское-Стрешнево”. Сейчас эта платформа стоит необитаемым островом среди путей, и поезда проносятся мимо. Соседняя “Ленинградская” и вовсе исчезла: там пустота, зияние, и только глазу пожилого человека доступны отметины в рельефе рядом с мостом, на котором раскидывают руки солдаты и солдатки.

В прежние времена на “Стрешнево” кипела жизнь. Билеты на электричку продавали в старом деревянном здании с крашенными коричневой краской полами и, кажется, даже с чугунной печкой в углу. Рядом, в кустах сиротливо жался станционный домик 1908 года. Он и тогда был закрыт, а теперь давно заброшен и постепенно разрушается.

Сперва поезд проезжал над шлюзами канала, и это было интересно. Если повезёт, то можно было увидеть гигантскую баржу с песком прямо под собой. По левую сторону появлялся Тушинский аэродром, где на краю стояло несколько старых самолётов. Иногда был виден в воздухе кукурузник, ронявший парашютистов.

А вот дальше дорога тянулась удивительно медленно – и когда за окном появлялось Нахабино, то это значило, что ехать и ехать. Дедовск внушал надежду, и вот, отняв полжизни, дорога заканчивалась. Обратный путь был ровно таким же, но с другим знаком: Дедовск был мучительным началом скучного пути, а Нахабино – унылой серединой. И ты претерпевал его либо на деревянной лавке, либо на коричневом сиденье с зачем-то вырезанными кусками кожзаменителя и расписанном шариковой ручкой.

Путешествие на электричке тогда было ритуалом. Важно было не опоздать, не попасть в дневной перерыв, потому что возвращаться нельзя.

Перемещение было между двумя точками, а всё остальное, что оставалось вне вида из окна, оставалось неизвестной