Портрет Дориана Грея - Оскар Уайлд

– Подумать только, какая неразумная горничная! Вы должны проявить к ней строгость.

– Никак не решусь, мистер Грей. Она ведь придумывает мне шляпки. Помните мою шляпку на приеме в саду у леди Хилстоун? Конечно нет, но очень мило с вашей стороны сделать вид, что помните. Так вот, она смастерила ее из ничего. Все хорошие шляпки создаются из ничего.

– Как и все хорошие репутации, Глэдис, – вставил лорд Генри. – Стоит произвести впечатление в обществе, как тут же наживаешь себе врага. Чтобы стать популярным, приходится быть посредственностью.

– Это не касается женщин, – покачала головой герцогиня. – Женщины правят миром. Позволь тебя уверить: мы не терпим посредственностей. Мы, женщины, как кто-то сказал, любим ушами, а вы, мужчины, любите глазами, если вы вообще способны влюбиться.

– Мне кажется, мы ничем другим и не занимаемся, – тихо сказал Дориан.

– Тогда ваша любовь ненастоящая, мистер Грей, – ответила герцогиня с деланой грустью.

– Дорогая моя Глэдис! – воскликнул лорд Генри. – Что ты такое говоришь? Любовное чувство живет повторением, а повторение превращает желание в искусство. Кроме того, каждая влюбленность – единственная. Различные объекты не отменяют исключительности страсти, но лишь усиливают ее. В жизни нам выпадает в лучшем случае одна великая любовь, и секрет в том, чтобы как можно чаще воспроизводить этот опыт.

– Даже если любовь тебя ранила, Гарри? – помолчав, спросила герцогиня.

– Особенно если ранила, – ответил он.

Герцогиня повернулась к Дориану Грею и взглянула на него с любопытством.

– Что вы на это скажете, мистер Грей? – поинтересовалась она.

Дориан секунду колебался, но потом рассмеялся, откинув голову.

– Я всегда согласен с Гарри, герцогиня.

– Даже когда он ошибается?

– Гарри не ошибается, герцогиня.

– И, разделяя его философию, вы счастливы?

– Я никогда не искал счастья. Кому оно нужно? Я искал удовольствия.

– И находили, мистер Грей?

– Часто. Слишком часто.

Герцогиня вздохнула.

– А я ищу покоя, – сказала она. – И, если я сейчас же не пойду переодеваться к ужину, вечером мне не будет покоя.

– Позвольте сорвать для вас несколько орхидей, – предложил Дориан и, встав, пошел в глубь оранжереи.

– Ты безбожно с ним флиртуешь, – заметил лорд Генри своей кузине. – Будь осторожней. Он умеет пленять.

– Будь это не так, не получилось бы борьбы.

– Значит, ваши силы равны: грек пошел на грека[147]?

– Я на стороне троянцев. Они сражались за женщину.

– Но они проиграли.

– Есть вещи похуже, чем плен, – ответила герцогиня.

– Ты перешла в галоп, отпустив удила.

– Скачка придает сил.

– Запишу вечером в дневник.

– Что запишешь?

– Что обжегшемуся ребенку нравится огонь.

– Меня даже не опалило. Крылышки целы.

– Ты можешь ими махать, но полететь тебе едва ли удастся.

– Мужество нынче перешло от мужчин к женщинам. Для нас это новый опыт.

– Однако у тебя есть соперница.

– Кто же?

Лорд Генри рассмеялся.

– Леди Нарборо, – прошептал он. – Она его просто обожает.

– Ты меня пугаешь. Нам, романтикам, древность не несет ничего хорошего.

– Романтикам? Но ты же действуешь строго научными методами.

– Этому нас научили мужчины.

– Однако сами они не смогли до конца изучить вас.

– Тогда попробуй-ка описать наш пол, – бросила ему вызов герцогиня.

– Вы – сфинксы без загадок.

Она посмотрела на него с улыбкой:

– Как долго мистер Грей ищет орхидеи! Пойдем поможем ему. Я ведь не сказала, какого цвета у меня будет платье.

– Придется тебе подобрать платье к цветам, Глэдис.

– Это может означать преждевременную сдачу в плен.

– Но разве романтическое искусство не начинается с кульминации?

– Мне надо оставить себе возможность к отступлению.

– Как действовали парфяне[148]?

– Парфяне укрывались в пустыне. Я этого не могу.

– Женщинам не всегда доступен выбор, – ответил лорд Генри.

Но не успел он договорить, как из дальнего конца оранжереи послышался сдавленный стон, а за ним глухой звук падения тяжелого тела. Все вскочили на ноги. Герцогиня стояла, замерев от ужаса, а лорд Генри в испуге бросился на звук, раздвигая качающиеся листья пальм, и увидел, что Дориан Грей лежит в обмороке на плитках пола лицом вниз, словно мертвец.

Его сразу же перенесли в Голубую гостиную и уложили на диван. Он пришел в себя довольно быстро и с недоумением стал оглядываться по сторонам.

– Что случилось? – спросил он. – Ах нет, вспомнил! Теперь я в безопасности, Гарри? – Он задрожал.

– Дорогой мой Дориан, – ответил лорд Генри, – ты всего лишь упал в обморок. Больше ничего. Наверное, переутомился. Тебе бы лучше не спускаться к ужину. Я готов тебя заменить.

– Нет, я спущусь, – сказал Дориан, с трудом поднимаясь. – Я хочу спуститься. Мне нельзя оставаться одному.

Он направился в свою комнату и там переоделся. Когда он занял свое место за столом, все заметили в его поведении беспечную веселость, но временами на Дориана накатывал ужас, стоило ему вспомнить, как к стеклу оранжереи, словно белый платок, прижалось лицо наблюдавшего за ним Джеймса Вейна.

Глава XVIII

На следующий день Дориан не выходил из дома и почти все время провел в своей комнате, охваченный диким страхом смерти и вместе с тем безразличный к жизни. Он никуда не мог деться от осознания того, что за ним охотятся, следят, пытаются его схватить. Если гобелен чуть покачивался от сквозняка, его бросало в дрожь. Опавшие листья, наносимые ветром на оконные стекла, наводили его на мысль о неосуществленных намерениях и горьких сожалениях. Закрывая глаза, он вновь видел лицо моряка, который сквозь затуманенное стекло вглядывался внутрь оранжереи, и ужас с новой силой сжимал его сердце.

Но, возможно, эту ночную картину расплаты нарисовала его фантазия, явив ему чудовищный образ мстителя. Реальную жизнь наполняет хаос, тогда как в воображении, хотя бы отчасти, всегда присутствует логика. Именно воображение пускает раскаяние плестись по следам греха. И оно же заставляет каждое преступление порождать уродливое потомство. В обычном мире реальных фактов зло не несет наказания и добро не получает награду. Успех достается сильным, неудачи – слабым, только и всего. Кроме того, если бы какой-нибудь чужак рыскал вокруг дома, его увидели бы слуги или сторожа. Если бы на клумбах заметили чьи-то следы, садовники наверняка бы об этом доложили. Нет сомнения – у него просто разыгралось воображение. Брат Сибил Вейн вовсе не приходил его убивать. Он уплыл на корабле и утонул в объятых зимою морях. Уж кто-кто, а этот моряк не представляет угрозы. Он ведь даже не знает, кто такой Дориан, просто не может этого знать. Маска юности спасла его.

И все-таки, даже если это не более, чем иллюзия, страшно подумать, каких жутких призраков совесть способна вызывать к жизни, придавать им зримые формы и заставлять появляться перед глазами! Во что превратится его жизнь, если денно и нощно призрачные жертвы совершенных им преступлений будут глядеть на него из безмолвных углов, насмехаться над ним из тайных убежищ, нашептывать на ухо во время застолий, будить его, спящего, своими ледяными пальцами! Когда эта мысль проникла в сознание Дориана, он побледнел от ужаса и в воздухе будто повеяло холодом. Боже, какое нашло на него помрачение рассудка, что он смог убить своего друга! Как страшно было вспоминать ту сцену! Он вновь видел всё. Каждая жуткая подробность вставала перед глазами и наполняла ужасом. Из пещеры Времени поднимался фантом его греха, страшный, окутанный кроваво-красной пеленой. Когда лорд Генри зашел к Дориану в шесть часов, тот рыдал так горько, что казалось, словно сердце его вот-вот разорвется.

Только на третий день он решился выйти из дома. Что-то в чистом воздухе зимнего утра, наполненном сосновым ароматом, как будто вернуло ему веселость и радость жизни. Но перемену вызвал не только окружающий мир. Собственная природа Дориана восстала против чрезмерных страданий, готовых поколебать и омрачить ее идеальную безмятежность. Так всегда бывает с утонченными и чуткими натурами. Сильные страсти, если их не укротить, сокрушают такого человека. Они либо убивают его, либо умирают сами. Несерьезные беды и неглубокая любовь