Портрет Дориана Грея - Оскар Уайлд

Не помню, чтобы я его видел после того, как он был закончен. Ах да, кажется, несколько лет назад ты говорил, что отослал его в Сэлби и его не то потеряли, не то украли по дороге. Ты так его и не нашел? Какая жалость! Вот это был настоящий шедевр! Помню, я хотел его купить. И теперь очень жалею, что не получилось! Он принадлежал лучшему периоду творчества Бэзила. Потом его работы превратились в странную смесь плохой живописи и добрых намерений, что всегда обеспечивает автору звание типичного представителя британской художественной школы. Ты подавал в газеты объявления о пропаже? Это следовало сделать.

– Не помню, – ответил Дориан. – Наверное, подавал. Однако мне портрет никогда не нравился, и я жалею, что позировал Бэзилу. Даже воспоминания о нем мне неприятны. Зачем ты про него заговорил? Он навевал мне удивительные строки из какой-то пьесы… кажется, из «Гамлета»… Дай-ка вспомню:

Иль, может, ты, как живопись печали,

Лик без души?[150]

Да, именно так я его воспринимал.

Лорд Генри усмехнулся.

– Если человек относится к жизни как к искусству, то он мыслит сердцем, а не рассудком, – ответил он, опускаясь в кресло.

Дориан Грей покачал головой и взял на рояле несколько тихих аккордов.

– «Иль, может, ты, как живопись печали, – повторил он, – лик без души?»

Его старший товарищ, откинувшись в кресле, глядел на него из-под полуопущенных век.

– Между прочим, Дориан, – после паузы произнес он, – «какая польза человеку, если он приобретает весь мир, – как там дальше? – а душе своей повредит?»[151]

Музыка резко оборвалась. Дориан вздрогнул и в упор посмотрел на друга.

– Почему ты задаешь мне такой вопрос, Гарри?

– Дорогой мой, – ответил лорд Генри, удивленно вскинув брови, – я спросил тебя, потому что полагал, что ты можешь дать мне ответ, только и всего. В воскресенье я шел через парк и неподалеку от Мраморной арки заметил небольшую толпу оборванцев, которые внимали очередному уличному проповеднику. Проходя мимо, я услышал, как он выкрикивает этот вопрос собравшимся. Сцена показалась мне весьма театральной. Лондон славится подобными эффектами. Дождливый воскресный день, нечесаный христианский проповедник в макинтоше, кольцо нездоровых, бледных лиц под ломаной крышей из мокрых зонтов и удивительная фраза, вырвавшаяся из его уст истерическим воплем, – все это было по-своему очень недурно и даже впечатляюще. Я хотел было сказать сему пророку, что у искусства есть душа, а у человека нет. Однако, боюсь, он не понял бы.

– Не надо, Гарри. Душа – это страшная реальность. Ее можно купить, продать, проиграть. Ее можно отравить или довести до совершенства. Она есть в каждом из нас. Я точно знаю.

– Ты абсолютно в этом уверен, Дориан?

– Да, абсолютно.

– В таком случае ты, должно быть, подвержен иллюзиям. То, в чем человек абсолютно уверен, никогда не бывает правдой. Отсюда обреченность веры и урок, который преподает нам любовь. Но как ты мрачен! Не будь же столь серьезным. Какое нам с тобою дело до суеверий нынешнего века? Нет, мы больше не верим в существование души. Сыграй мне что-нибудь. Сыграй ноктюрн, Дориан, и между делом тихонько поведай мне, как тебе удалось сохранить молодость. Тут должен быть секрет. Я старше тебя всего на десять лет, однако кожа моя пожелтела, я изможден и покрыт морщинами. А ты поистине прекрасен, Дориан. И сегодня как-то особенно очарователен. Я вспоминаю тот день, когда увидел тебя впервые. Ты был весьма дерзок, но вместе с тем очень застенчив и совершенно неотразим. С тех пор ты, конечно, изменился, но не внешне. Как бы мне хотелось узнать твой секрет! Чтобы вернуть молодость, я готов пойти на что угодно, за исключением занятий гимнастикой, ранних вставаний и добропорядочной жизни. Юность! С нею ничто не сравнится! А все разговоры о юношеском неведении абсурдны. Сейчас я прислушиваюсь к мнению исключительно тех, кто намного моложе меня. Они, похоже, ушли далеко вперед, и жизнь открывает им все новые чудеса. Что до людей пожилых, я им всегда возражаю. Здесь дело принципа. Спросишь их мнение о вчерашнем происшествии, и они с важностью сообщат тебе, что об этом думали году в 1820-м, когда носили высокие галстуки, верили во все и не знали ничего. Какую чудесную пьеску ты играешь! Интересно, не сочинил ли ее Шопен на Майорке, когда вокруг его виллы стонало море и в окна летели соленые брызги? Эта музыка потрясающе романтична. Какое счастье, что нам было дано единственное искусство, лишенное подражательности! Не останавливайся. Мне сегодня хочется музыки. Буду воображать тебя молодым Аполлоном, а себя – внимающим Марсием[152]. У меня есть свои печали, Дориан, – печали, о которых даже тебе ничего не ведомо. Трагедия старости не в том, что ты стар, а в том, что ты молод. Моя искренность иногда поражает меня самого. Ах, Дориан, как же ты счастлив! Какая изысканная у тебя жизнь! Тебе довелось испить сполна из всех источников, наслаждаться соком раздавленных языком виноградин. Ничто от тебя не скрылось. И все это значило для тебя не более, чем звуки музыки. Ты не стал хуже. Ты все такой же.

– Я изменился, Гарри.

– Нет, не изменился. Интересно, какой будет твоя дальнейшая жизнь. Не порти ее самоотверженностью. Сейчас ты идеальный образец, и никакой незавершенности быть не должно. Ты безупречен. И не надо качать головой, ты знаешь, что это так. Кроме того, Дориан, не обманывай себя. Наша воля или намерения не способны управлять жизнью. Жизнь – это вопрос нервных волокон и медленно растущих клеток, в которых таятся мысль и страстные мечтания. Можно ничего не бояться и считать, что тебе все по плечу. Но поверь мне, Дориан, жизнь наша зависит от оттенка падающего в комнату света или тона утреннего неба, от аромата, который тебе когда-то нравился и потому рождает нежные воспоминания, от неожиданно попавшейся на глаза строчки забытого стихотворения или услышанной мелодии музыкальной пьесы, которую ты давно не играл. Об этом где-то писал Браунинг[153]. Но все это дают нам познать наши собственные чувства. Бывают мгновения, когда я вдруг ловлю запах lilas blanc[154] и тут же готов вновь пережить самый удивительный месяц в своей жизни. Я с удовольствием поменялся бы с тобою местами, Дориан. Общество осуждало нас обоих, но тебя оно всегда боготворило. И всегда будет боготворить. Ты тот идеал, который ищет наш век и, кажется, боится, что нашел. Я так рад, что ты никогда ничего не создавал – ни разу не изваял статую, не написал картину, не сотворил ничего вне себя самого! Твоим искусством была жизнь. Ты нашел себя в музыке. Дни твои превратились в сонеты.

Дориан встал из-за рояля и провел рукой по волосам.

– Да, жизнь моя была изумительна, – тихо сказал он, – но больше я не собираюсь так жить, Гарри. И ты не должен говорить мне эти странные вещи. Ты не все обо мне знаешь. Наверное, если бы знал, то отвернулся бы от меня. Смеешься? Не надо смеяться.

– Почему ты перестал играть, Дориан? Сядь и снова сыграй мне ноктюрн. Взгляни на эту огромную луну медового цвета, что висит в сумеречном небе. Она ждет от тебя колдовства, и, если ты заиграешь, она опустится ниже, к земле. Не хочешь? Тогда пойдем в клуб. Очаровательный выдался вечер, и закончить его надо так же. В «Уайте» бывает один молодой человек, жаждущий с тобой познакомиться, – лорд Пул, старший сын Борнмута. Он уже научился завязывать галстук в точности как ты и умолял меня, чтобы я вас свел. Он очень мил и чем-то напоминает мне тебя.

– Надеюсь, он все же другой, – сказал Дориан с печалью в глазах. – Боюсь, я сегодня слишком устал, Гарри. Я не пойду в клуб. Время близится к одиннадцати, а мне хочется лечь пораньше.

– Останься, прошу тебя. Ты никогда еще не играл так прелестно. В твоей манере было что-то необыкновенное. Раньше я никогда не ощущал в твоей