Портрет Дориана Грея - Оскар Уайлд

– Это оттого, что я решил стать добродетельным, – ответил Дориан, улыбнувшись. – И я уже немного изменился.

– Но ты не можешь изменить свое отношение ко мне, Дориан, – сказал лорд Генри. – Мы с тобой всегда будем друзьями.

– Однако как-то раз ты дал мне почитать нехорошую книгу. Я тебе этого не прощу. Гарри, обещай, что ты никому ее больше не дашь. Она опасна.

– Мой милый мальчик, ты пустился в морализаторство. Недалек тот час, когда ты примкнешь к новообращенным и ривайвелистам[155] и кинешься предостерегать людей от грехов, которые тебе самому наскучили. Впрочем, ты для этого слишком красив. Да и смысла нет. Мы с тобой такие, какие мы есть, и будем такими, какими будем. Что же касается опасных книг, то их просто не бывает. Искусство не может влиять на наши поступки. Оно убивает само желание действовать. Оно не способно ничего породить. Книги, которые считаются бессмертными, – это те, что показывают миру его позорные грехи. Вот и всё. Но не будем обсуждать литературу. Зайди ко мне завтра, Дориан. В одиннадцать я собираюсь покататься верхом. Можем покататься вместе. А потом я отвезу тебя на обед к леди Брэнксом. Она милейшая женщина и хочет посоветоваться с тобой по поводу гобеленов, которые подумывает купить. Приходи непременно. Или, может, пообедаем с нашей маленькой герцогиней? Она жаловалась, что ты совсем пропал. Может, Глэдис тебе наскучила? Я подозревал, что так и будет. Ее острый язычок действует на нервы. Ну, в любом случае приходи в одиннадцать.

– Тебе этого так хочется, Гарри?

– Конечно. Парк сейчас просто чудесен. Такой сирени я не видел с того года, как познакомился с тобой.

– Хорошо. Буду у тебя в одиннадцать, – сказал Дориан. – Доброй ночи, Гарри.

Подойдя к двери, он на мгновение остановился, словно собирался сказать что-то еще. Но после со вздохом вышел.

Глава XX

Вечер стоял чудесный. Такой теплый, что Дориан перекинул пальто через руку и даже не повязал на шею шелковый шарф. Он шел домой неторопливой походкой, куря папиросу, когда мимо него прошли два молодых человека во фраках. Он услышал, как один из них шепчет другому: «Это Дориан Грей». Он вспомнил, как приятно ему было когда-то, если люди указывали на него, следили за ним взглядом, обсуждали. Теперь он устал от повторений своего имени. Очарование той деревеньки, где он пропадал в последнее время, в значительной мере состояло в том, что никто не догадывался, кто он и откуда. Девушке, которую Дориан коварно влюбил в себя, он говорил, что беден, и она ему верила. Однажды он сказал, что подвержен порокам, а она посмеялась над ним и ответила, что порочные люди всегда очень старые и очень некрасивые. Какой изумительный был у нее смех – похожий на пение дрозда! И как она была очаровательна в своем ситцевом платьице и широкополых шляпах! Она ничего не знала, но имела все, чего он лишился.

Когда он пришел домой, оказалось, что камердинер до сих пор не лег, дожидаясь хозяина. Отослав его спать, Дориан устроился на диване в библиотеке и стал размышлять о том, что говорил ему лорд Генри.

Неужели правда, что человеку невозможно измениться? Он ощущал в себе безумное желание вновь обрести незапятнанную чистоту юности – «розово-белой юности», как однажды сказал лорд Генри. Он знал, что замарал себя, растлил свое сознание, накормил ужасами воображение, что оказывал дурное влияние на других и страшно этому радовался. Ему было хорошо известно, что, когда жизни этих людей пересеклись с его жизнью, он развратил самых достойных, подававших самые большие надежды. Неужели нельзя всё исправить? Неужели ему больше нечего ждать?

О, в какое чудовищное мгновение гордости и страсти он взмолился, чтобы портрет забрал бремя его порочных дней, а сам он сохранил бы неувядающий блеск вечной молодости! Вот в чем кроется причина его падения. Было бы лучше, если бы каждый греховный поступок приносил с собою неизбежное и быстрое наказание. В наказании присутствует очищение. Не «прости нам грехи наши»[156], а «покарай нас за беззакония наши» – такую молитву следует возносить самому справедливому Богу.

Зеркало в причудливой резной раме, когда-то давно подаренное ему лордом Генри, до сих пор стояло на столе, и белоснежные амуры на нем все так же весело смеялись. Он взял его, как сделал в ту жуткую ночь, когда впервые обнаружил перемены на роковой картине, и безумными, полными слез глазами стал вглядываться в гладкую поверхность. Однажды некая дама, безмерно боготворившая его, написала ему сумасшедшее письмо, которое заканчивалось словами: «Ты, сотворенный из золота и слоновой кости, меняешь весь мир. Изгиб твоих губ пишет его новую историю». Эти слова всплыли в его памяти, и он стал мысленно повторять их снова и снова. Внезапно он возненавидел свою красоту, бросил зеркало на пол и разбил каблуком на множество серебряных осколков. Погубила его именно красота – красота и молодость, о которой он когда-то взмолился. Если бы не они, его жизнь оставалась бы незапятнанной. Нынче же красота стала для него всего лишь маской, а молодость – издевкой. Что такое молодость в лучшем случае? Это время незрелости и наивности, время легкомысленных настроений и нездоровых мыслей. Зачем он рядился в ее одежды? Молодость испортила его.

Лучше не думать о прошлом. Его не изменишь. Надобно думать о себе и о своем будущем. Джеймс Вейн скрыт в безымянной могиле на церковном кладбище в Сэлби. Алан Кемпбелл застрелился ночью у себя в лаборатории, однако никому не раскрыл тайну, которую ему волей-неволей пришлось узнать. Волнения по поводу исчезновения Бэзила Холлуорда скоро улягутся. Они и так уже пошли на убыль. Здесь опасаться нечего. Да и смерть Бэзила Холлуорда не лежала таким уж тяжким грузом на его совести. Куда больше его беспокоило прижизненное умирание собственной души. Бэзил написал портрет, исковеркавший его жизнь. Этого он ему простить не мог. Виной всему портрет! Бэзил говорил невозможные вещи, которые, однако, он терпеливо сносил. Убийство же произошло из-за минутного помрачения рассудка. Что до Алана Кемпбелла, то он сам покончил с собой. Это его собственное решение. И Дориан тут ни при чем.

Новая жизнь! Вот что ему нужно. Ее он жаждет. И конечно, такая жизнь уже началась. Во всяком случае, он пощадил одну невинную душу. Он больше не станет искушать невинных. Он станет добродетельным.

Вспомнив о Хетти Мертон, он подумал, не изменился ли портрет в запертой комнате. Ведь он наверняка уже не так ужасен, как был раньше. Возможно, если жизнь его будет чиста, лицо на портрете избавится от всех следов порока. Может, эти следы уже начали исчезать? Надо пойти проверить.

Дориан взял со стола лампу и, крадучись, поднялся по лестнице. Пока он возился с замком, радостная улыбка пробежала по губам его невероятно молодого лица и ненадолго там задержалась. Да, он станет хорошим, и отвратительная картина, спрятанная в комнате, больше не будет наводить на него ужас. Он чувствовал, что тяжесть уже почти упала с души.

Дориан тихонько зашел внутрь, по обычаю заперев за собой дверь, и стянул с картины пурпурное покрывало. Крик боли и негодования вырвался у него. Никаких изменений не произошло, разве что в глазах появилось хитрое выражение, а губы искривились в лицемерной ухмылке. Весь портрет оставался все таким же мерзким – даже еще более мерзким, чем прежде, насколько вообще это было возможно, – и алая роса, забрызгавшая руку, казалась ярче и еще больше напоминала свежую кровь. Дориан задрожал. Неужели он совершил свое единственное доброе дело всего лишь из тщеславия? Или из желания получить новые ощущения, как намекнул лорд Генри с издевательским смехом? Или пытаясь сыграть такую роль, которая иногда заставляет нас совершать поступки более благородные,