Портрет Дориана Грея - Оскар Уайлд

была очень красивая и удивительно похожа на Сибил Вейн. Наверное, именно это меня в ней привлекло прежде всего. Ты ведь помнишь Сибил? Как давно это было! Так вот, Хетти, конечно, не нашего круга. Просто деревенская девушка. Но я ее любил. Да, не сомневаюсь, что любил. В этом мае, чудесном для нас обоих, я убегал к ней два или три раза в неделю. Вчера она встречала меня в маленьком саду. Лепестки яблоневых цветов сыпались ей на волосы, и она смеялась. Между нами было договорено, что сегодня на заре мы вместе уедем. И вдруг я понял, что нет, я оставлю ее таким же цветком, как встретил.

– Думаю, новизна этого настроения доставила тебе настоящее удовольствие, Дориан, – прервал его лорд Генри. – Но я могу закончить за тебя этот идиллический рассказ. Ты дал девушке хороший совет и разбил ей сердце. С этого началось твое преображение.

– Гарри, ты просто несносен! Как можно говорить такие ужасные вещи! Сердце Хетти вовсе не разбито. Она, конечно, поплакала, как без этого? Но она не обесчещена. Она может жить, как Пердита в саду, где растут мята и ноготки.

– И плакать о неверном Флоризеле[149], – со смехом подхватил лорд Генри, откинувшись на спинку кресла. – Дорогой мой Дориан, как много в тебе удивительной детской наивности! Ты думаешь, что девушка будет вполне довольна, когда встретит кого-нибудь своего круга? Наверное, она со временем выйдет замуж за неотесанного извозчика или весельчака-пахаря, но встреча с тобой и ваша любовь заставят ее презирать мужа и все равно сделают несчастной. С нравственной точки зрения я не могу сказать, что меня впечатлила твоя самоотверженность. Плоховато даже для начала. Кроме того, откуда ты знаешь, что Хетти в эту минуту не плавает, как Офелия, в какой-нибудь мельничной запруде среди водяных лилий под светом звезд?

– Это невыносимо, Гарри! Ты надо всем насмехаешься, а потом пророчишь ужасную трагедию. Я уже жалею, что с тобой поделился. Мне безразличны твои слова. Я знаю, что поступил правильно. Бедняжка Хетти! Когда сегодня утром я проезжал мимо фермы, в окне мелькнуло ее лицо, бледное, точно жасминовый цвет. Не будем больше об этом говорить, и не пытайся уверить меня, что первое доброе дело, которое я совершил за многие годы, и первая пусть небольшая жертва, которую принес, на самом деле почти неотличимы от греха. Я хочу стать лучше. И я буду лучше. Расскажи мне о себе. Что происходит в городе? Давно я не наведывался в клуб.

– Все до сих пор обсуждают исчезновение бедняги Бэзила.

– Мне кажется, им могло бы уже и наскучить, – сказал Дориан, налив себе вина и слегка нахмурившись.

– Дорогой мой мальчик, эта тема в ходу всего полтора месяца, а умственных усилий нашему обществу хватает лишь на одну тему в три месяца. Однако в последнее время ему везет. Можно обсудить мой развод и самоубийство Алана Кемпбелла. Теперь еще добавилось таинственное исчезновение художника. Скотленд-Ярд продолжает настаивать, что человек в сером пальто, уехавший полночным поездом девятого ноября, был бедный Бэзил, а французская полиция заявляет, что в Париж он никогда не приезжал. Полагаю, недельки через две нам сообщат, что Бэзила видели в Сан-Франциско. Странное дело, не правда ли? Стоит кому-то пропасть, как тотчас же возникает слух, будто его видели в Сан-Франциско. Поразительный, должно быть, это город! Обладает привлекательностью того света.

– А что, по-твоему, случилось с Бэзилом? – спросил Дориан, подняв бокал с бургундским и разглядывая вино на свет. Он и сам не понимал, как может так спокойно обсуждать пропажу художника.

– Не имею ни малейшего представления. Если Бэзил вздумал прятаться, то это не мое дело. Если же он мертв, то я не хочу о нем думать. Смерть – единственное, что вселяет в меня ужас. Я ее ненавижу.

– Почему же? – устало спросил молодой человек.

– Потому что в наше время, – ответил лорд Генри, поднеся к носу позолоченный флакон с ароматическим уксусом, – человек в состоянии пережить все, кроме нее. Смерть и вульгарность остаются в девятнадцатом столетии единственными необъясненными фактами. Давай перейдем пить кофе в музыкальную гостиную, Дориан. Ты сыграешь мне Шопена. Тот, с кем сбежала моя жена, изумительно играл Шопена. Бедняжка Виктория! Мне она всегда была симпатична. Дома без нее пусто. Конечно, семейная жизнь – это не более, чем привычка, причем плохая привычка. Но человеку свойственно сожалеть об утрате даже самых плохих привычек. Возможно, о них-то как раз сильнее всего. Ибо они составляют весьма важную часть нашей личности.

Дориан ничего не ответил, но встал из-за стола и, перейдя в соседнюю комнату, сел за рояль. Пальцы его принялись блуждать по белым и черным клавишам. Когда принесли кофе, он перестал играть и, взглянув на лорда Генри, спросил:

– Гарри, а тебе никогда не приходило в голову, что Бэзила убили?

Лорд Генри зевнул.

– Бэзил был известный художник, но всегда носил дешевые часы. Кому понадобилось бы его убивать? Ему не хватало ума завести себе врагов. Не спорю, он гениальный художник. Но можно писать как Веласкес и быть редким занудой. Бэзил таким и был. Однажды, впрочем, он пробудил во мне интерес. Много лет назад он признался, что испытывает к тебе чувство безумного обожания и что ты стал главной темой его искусства.

– Мне очень нравился Бэзил, – сказал Дориан с грустными нотками в голосе. – Но разве не поговаривают, что он убит?

– В некоторых газетах так и пишут. Однако мне это предположение представляется маловероятным. Да, я знаю: в Париже есть жуткие места, но Бэзил не тот человек, который мог бы туда пойти. Он не был любопытен. И это его главный недостаток.

– А что бы ты сказал, Гарри, если бы я заявил, что убил Бэзила? – спросил молодой человек и пристально посмотрел на своего собеседника.

– Сказал бы, друг мой, что ты пытаешься играть несвойственную тебе роль. Всякое преступление вульгарно, а всякая вульгарность преступна. Ты не способен, Дориан, совершить преступление. Прости, если я своими словами задел твое тщеславие, но, поверь мне, это правда. Преступление – удел исключительно низших классов. Я не осуждаю их ни в малейшей степени. Вероятно, преступление для них – то же, что для нас искусство, просто способ проникнуться необычными ощущениями.

– Способ проникнуться ощущениями? Тогда ты, наверное, думаешь, что человек, однажды совершивший убийство, скорее всего, станет убивать снова? Только не говори, что я прав.

– Ах, все, к чему часто прибегаешь, становится удовольствием, – засмеялся лорд Генри. – Это одна из важнейших тайн жизни. Впрочем, я полагаю, что убийство всегда ошибка. Никогда не следует делать того, о чем нельзя побеседовать после ужина. Но оставим беднягу Бэзила. Хотелось бы мне поверить, что он и вправду нашел столь романтический конец, как ты предполагаешь, но не могу. Скорее всего, он свалился с омнибуса в Сену, а кондуктору удалось замять дело. Да, думаю, таков был его конец. Прямо вижу, как он лежит на спине в мутно-зеленой воде, а над ним проплывают груженые баржи, и длинные водоросли вплетаются ему в волосы. Знаешь, мне кажется, он больше не создал бы гениальных вещей. За последние десять лет его работы стали гораздо слабее.

Дориан глубоко вздохнул, а лорд Генри прошел в другой конец гостиной и начал гладить по голове диковинного яванского попугая, крупную птицу с серыми крыльями, розовым хохолком и хвостом. Попугай сидел, удерживая равновесие, на бамбуковой жердочке. Как только тонкие пальцы лорда Генри дотронулись до него, белые сморщенные веки в чешуйках опустились на черные стеклянные глаза и попугай принялся раскачиваться туда-сюда.

– Да, – продолжал лорд Генри, повернувшись к Дориану и вынув из кармана платок, – его живопись стала намного слабее. На мой взгляд, в ней что-то пропало. Исчез идеал. Когда вы с ним перестали быть большими друзьями, он перестал быть большим художником. Что отдалило вас друг от друга? Вероятно, он тебе наскучил. Если так, то он тебе этого не простил. Такой уж обычай у занудных людей. Кстати, что случилось с тем прекрасным портретом, который он с тебя написал?