Обо всем и ни о чем - Хосроу Шахани

же настрочил телеграмму-молнию: «Бендер-Аббас, Асадолле-хану. Твою маринку получил. Ее было так много и она оказалась такой высококачественной, что ею полакомились также члены Общества защиты животных и их подопечные. Больше не присылай! Твой друг Хосроу».

До сих пор не знаю, дошла моя телеграмма или нет. Но дай бог, чтоб не дошла, так как боюсь, что и здесь наверняка вышла путаница и телеграфистка вместо «не присылай» отстучала «присылай».

Национальное чувство

Точно не помню, в каком это было году, но в тот день, когда до меня дошел слух, что моего закадычного друга Мазияра арестовали по политическим мотивам и обвинили в нанесении ущерба престижу государства, я удивился так, как если бы, включив приемник, вдруг услышал, что сегодня в десять часов утра два марсианина на своих летательных аппаратах прибыли в Тегеран для встречи с иранским министром по делам космических сообщений.

Я был потрясен невероятным известием. Дело в том, что этот молодой человек вообще не интересовался политикой, никогда не принимал участия в политических интригах. Может быть, те, с кем вместе его арестовали, и были в чем-то замешаны… но Мазияр! Нет, это невозможно! Он был патриотом, истинным патриотом. Смело могу сказать, что в патриотизме не знаю ему равных. Он был живым его олицетворением – простой, честный, доверчивый, бесхитростный, гордый. Все эти черты Мазияр унаследовал от отца, который назвал своих троих детей исконно персидскими именами. Если у него и был недостаток, так только один – излишняя щепетильность.

Мазияра я знал со школьной скамьи. «На земном шаре, – любил повторять он, – для меня существует только одна страна – Иран». Каким же образом такого человека могли обвинить в антипатриотических настроениях и нанесении ущерба престижу родины?

Попытки навестить его в тюрьме оказались безуспешными. Мы увиделись только через три года, когда его освободили, и, конечно, прежде всего я спросил, за что его арестовали.

– Три года назад, – начал он свой рассказ, – один мой приятель как-то вечером уговорил меня пойти в бар. Я впервые попал в подобное заведение, и обстановка показалась мне необычной и привлекательной. Кругом полумрак. Посреди зала – овальная деревянная стойка, напоминающая пустой бассейн, в котором снует бармен. Он ловко выставлял на борт «бассейна» рюмки с водкой и коньяком, стаканы с виски и пивом. Две кружки пива он поставил перед нами. Никогда раньше не пил я такого холодного вкусного пива.

В зале по углам сидели в креслах мужчины и женщины и о чем-то шептались.

Поначалу я решил, что это супружеские пары, и поинтересовался у приятеля, зачем мужья водят жен в такие злачные места. Он ответил, что это не жены, а женщины из бара, в обязанность которых входит развлекать клиентов. Каждый, кто пожелает, может за дополнительную плату часок-другой провести в их обществе. Поскольку мне это не было нужно, я не стал вдаваться в подробности.

Через полчаса в баре стало очень шумно. Бросалось в глаза, что почти все посетители – иностранцы. «Откуда, – подумал я, – столько иностранцев? Видимо, их привлекает в нашу страну традиционное персидское гостеприимство и радушие». Это мне было очень приятно. Что может быть лучше! Наши гости увезут к себе на родину самые теплые воспоминания о нас и будут повсюду рассказывать об иранцах как о добрых, искренних и бескорыстных людях.

Желая выразить иностранцам свое расположение, я начал им кивать и показывать рукой на стоящую передо мной кружку пива, приглашая их таким образом выпить вместе. Они в свою очередь повторили мой жест, но к нам не подошли. Мы подняли наши бокалы и повернулись к ним, давая понять, что пьем за их здоровье. Они сделали то же самое. Мы обменялись улыбками, и каждый занялся своим делом.

Через полчаса я заметил, что они грудью навалились на стойку и кричат во все горло, будто, кроме них, тут никого и нет. Честно говоря, мне это не очень понравилось. «Хоть они и гости, – подумал я, – а мы – гостеприимные хозяева, но надо же проявлять элементарную тактичность».

– Кто они такие? – спросил я у своего друга.

– Понятия не имею, – ответил он. – Видать только, что из чужой страны.

– Это я и сам понимаю. Хотелось бы знать, из какой?

– Не знаю, но, как видишь, все они высокого роста, блондины с голубыми глазами.

Между тем гости совсем распоясались. Я сдерживал себя и, чтобы отвлечься, заказал бармену еще две кружки пива. Иностранцы же начали что-то петь на своем языке, смеяться и гримасничать.

«Что это еще значит?! – думал я. – Мы ведь с вами по-хорошему. Так зачем насмехаться и корчить рожи?» По правде говоря, мое национальное чувство было задето.

– Мне хочется петь, – сказал я приятелю.

– По-моему, это неудобно.

Его ответ еще больше разозлил меня.

– Что значит «неудобно»? Они, видите ли, иностранцы, и поэтому им удобно перед нами петь, смеяться и гримасничать, а нам делать то же самое почему-то нельзя? Или скажи, чтобы они замолчали, или давай петь наши народные песни! Если ты не хочешь поддержать меня, я буду петь один!

– Да брось, неудобно. Они обидятся. Давай лучше уйдем.

– Никуда я не пойду! – заупрямился я. – Или они замолчат, или мы тоже будем петь! Где твое национальное достоинство? С какой стати мы должны уступать им? Чем мы с тобой хуже? Почему они могут в нашем доме петь свои песни и стучать по столу, а мы не смеем? Мне наплевать, что они обидятся.

– Они во многом выше нас!

Эти слова совсем меня взбесили, и я стал напевать иранскую народную песню. Приятель в конце концов присоединился ко мне. Ободренный его поддержкой, я запел во весь голос.

Услышав, что мы поем, гости поддали громче. Они громче – и мы громче, они еще громче – и мы еще громче! Они сменили песню – и мы тоже. Один из них вынул из кармана губную гармошку и начал подыгрывать хору. Тут меня совсем разобрало: во-первых, у меня не было губной гармошки, во-вторых, я не умел играть на ней. Как только они замолкли, я начал насвистывать известный тесниф[46]. Так как мой приятель не знал слов, мне самому приходилось и свистеть и петь. Закончив, я взглянул на своих противников. Вижу, смеются. Потом один вышел из бара и вернулся с гитарой. Начали петь под нее. Обставили нас, ничего не поделаешь. Однако национальное чувство не позволяло мне признать свое поражение.

– Выпей-ка еще кружку пива, – сказал я приятелю, – а я мигом вернусь.

И,