Обо всем и ни о чем - Хосроу Шахани

– В свое время мы их, безусловно, спросим. А пока ты должен оставаться здесь!

– Как это «оставаться», господин начальник? У меня дела, служба! Да будь я трижды проклят, что согласился прийти сюда во имя доброго дела! Отпустите меня!

– Это тебе не тетушкин дом! – ответили мне.

Короче говоря, шесть месяцев меня продержали под следствием. Ежедневно допросы, угрозы, увещания. И как я ни клялся, что мы были с Арменаком неразлучны, словно «две души в одном теле», и во всем виноват этот проклятый Орфи Ширази, вынудивший меня совершить столь опрометчивый шаг, ничего не помогало. Прицепились ко мне: скажи, кто такой Орфи Ширази, назови его адрес!

И смех и грех! Да только хуже всего то, что доказать я ничего никому не могу. Где я им найду Орфи Ширази?

– Но ведь он умер!

– Почему умер?

– Откуда мне знать?

– Умер естественной смертью?

– Да!

– Как ты узнал об этом?

– В книге прочел.

– В какой книге?

– В «Биографиях поэтов»!

– Когда умер?

– Приблизительно лет четыреста тому назад!

– Ах ты такой-сякой! – в ярости орет господин начальник. – Над судом вздумал издеваться? Сам говорил, что Орфи толкнул тебя на преступление, а теперь утверждаешь, будто он умер четыреста лет назад! Над законом шутить вздумал?! Если не выдашь нам своего сообщника Орфи и не укажешь его адрес, за двоих отвечать будешь.

– Боже мой, господин начальник, умоляю вас! Да где же я найду Орфи? Его кости давно в земле истлели. Орфи был поэтом, жил в шестнадцатом веке, писал индийским стилем. О нем куда лучше знают профессора литературного факультета.

– Разве ты не сказал, будто Орфи виноват в том, что ты сделал?

– Да, я говорил, но не в том смысле. Я имел в виду стихи Орфи Ширази, любовь к которым была нашим общим с Арменаком увлечением! Если так, то я должен буду привести на суд и Хайяма, и Хафиза, и Саади!

– Ну что же, будь добр! Если у тебя нет адреса Орфи, приведи этих троих.

– Каких троих?

– Ну этих, которых ты назвал: Саади, Хафиза, Хайяма…

Ну и ну! Браво, господин начальник! Пытаюсь объяснить:

– Да разве я умею вызывать духов? Кроме того, они едва ли послушаются меня, не говоря уже о том, что к Саади и Хафизу надо ехать в Шираз[40], а к Хайяму – в Нишапур[41].

– Когда они уехали из Тегерана?

– Кто уехал?

– Ну, эти самые, о которых ты говоришь, – Хафиз, Саади, Хайям?

И вот так меня терзали целых шесть месяцев.

Между тем после дотошных допросов родных и близких Арменака выяснилось, что шрам на шее у покойного был оттого, что он в детстве упал с лестницы. Правую ногу ободрал за два дня до смерти, когда, хлебнув лишнего, задел ночью за железную кровать. Большого пальца на левой ноге у него не было с рождения. Повреждение кишечника и яд в желудке явились результатом обжорства и отравления, а удар в область грудной клетки он получил в драке с больничным сторожем. В тот вечер Арменак почувствовал себя плохо и пошел в больницу, но там путь ему преградил сторож, и они подрались…

Короче говоря, выяснилось, что я не виновен и никакого убийства не произошло. Меня отпустили.

С тех пор минуло уже больше девяти лет, дети покойного Арменака стали взрослыми, но и по сей день они винят меня в смерти отца, говорят: «Если бы в тот вечер он не оставил нашего отца одного, тот бы не умер!» – и грозятся, что, куда бы я ни уехал, они разыщут меня под землей и под водой и отомстят за смерть отца!

Теперь ты понимаешь, почему я не хожу ни на похороны, ни на поминки своих друзей и знакомых?

– Как не понять? – ответил я.

Вахшатабад[42]

Лотфали-хан[43] жил в старом шумном квартале. В маленьком пыльном переулке по соседству с ним обитало шестнадцать семейств – и все многодетные, по тринадцать-четырнадцать душ мал мала меньше. У самого Лотфали-хана было пятеро детей – целая лесенка от двух с половиной до четырнадцати лет. Площадкой для игр, развлечений, драк и футбольных состязаний подрастающему поколению служила улица. Каждый день с утра шестьдесят-семьдесят сорванцов всех возрастов – полуголые, босые, трахомные – высыпали в переулок. Одни жгли костры из газетной бумаги и тряпок, другие копошились в песке, поливая его водой из жестяных кувшинов. Те, что постарше, протягивали поперек улицы веревку и играли в волейбол. И все это кричало, галдело, ссорилось, дралось… Сущий зверинец! А что творилось в переулке, когда ко всему прочему прибавлялась еще и карусель!..

Лотфали-хан ужасно страдал от шума, но куда денешься!.. Дом был его собственный. Он купил его пятнадцать лет назад, взяв в банке ссуду и распродав часть своего имущества, а потом целых двенадцать лет выплачивал долг. Дом был вроде пресловутого слона махараджи: и в тягость он хозяину, и отказаться от него вроде бы нельзя. Имея на руках пятерых детей, не так-то просто оставить бесплатное жилье и где-то снимать квартиру. Средств на покупку нового дома, в более приличном районе, у Лотфали-хана, конечно, не было. Поэтому ничего не оставалось, как мириться со своим положением.

Сильно смущало Лотфали-хана и другое: здесь каждый жил у всех на виду. К примеру, переулок всегда был в курсе того, когда и кто приходит к нему в гости и к кому и когда отправляется он сам. Едва гость сворачивал в переулок, на него со всех сторон устремлялись любопытствующие взгляды. И весь вечер соседи – и детвора и взрослые, – кто с крыши, кто из окна, кто из-за полураскрытых дверей, подглядывали, что делается в доме, и обсуждали каждую мелочь. Когда же Лотфали-хан в свою очередь шел в гости или всей семьей отправлялся в кино, переулок снова судил и рядил, откуда у него столько денег, чтобы приглашать гостей и водить жену и детей по кино да по театрам. (Лотфали-хан служил в государственном учреждении, получал приличное жалованье и считался в квартале богачом.) Подобные пересуды и сплетни нередко приводили к скандалу между женой Лотфали-хана и какой-нибудь соседкой, и потом они месяцами не разговаривали друг с другом. Все это еще больше угнетало и травмировало несчастного Лотфали-хана.

В конце концов терпение его лопнуло, и он решил, продав дом, коренным образом перестроить свою жизнь и перебраться в другое местечко, потише. Наплевать, что ему придется тратить больше времени на дорогу, зато он обретет покой.