Чарман-ага - Реджеп Алланазаров

— Хорошо устроилась теперь?

— Вроде, неплохо… Ай, милая, разве нужны мне все блага земные. Вот если б доченька была жива!.. Вспоминаю, как, бывало, мы с ней гуляем и вдруг Ашира встретим невзначай… Правду сказать: умерла она и для меня кончилось мученье. Ведь то и дело бедняжка пла-кала, звала: папа, папа!.. А у меня сердце будто кромсают на части… Выпила я, подруженька, горе, до самого донышка. От того, что много о себе понимала. Самостоятельности захотела, да не там искала, где нужно. Тут-то несчастья меня и подстерегли…

Так завершила Акгозель свою трагическую повесть. Я, однако, не мог винить во всем происшедшем только-одного Садыка, или, допустим Ашира. Возможно, потому, что я мужчина? Трудно сказать… Только вдруг неуютной показалась моя светлая просторная комната.

Перевод А. Зырина

Горе Аксакал

Стояли майские пригожие дни. Солнце весело светило, но не жарило, как в разгар летнего зноя. Семьи, где были взрослые дети, что называется на выданье, спешили устроить свадебные тои. А если не свадьба была причиной, то любое семейное торжество старались отметить именно в эту прекрасную пору. Вот и сегодня на соседней улице устраивали той. Мейлис-ага, глава семьи, с утра отправился на той к соседу Чары-ага, а его домашние собирались пойти на празднество попозже. Сын Мейлиса-ага, Эсен, удобно расположившись на ковре, пил гок-чай, а мать, Джерен-эдже раскладывала и тут же увязывала в традиционные узлы из платков подарки, сладости, собираясь на тот же праздник. Двери дома были распахнуты настежь. Не успев собраться, мать и сын увидели, как появился отец, одетый в длинный халат, в лохматой папахе на голове. Мейлис-ага был мал ростом, неказист, и даже такая одежда не делала его внушительнее. Отец, направляясь к дому, что-то недовольно бормотал себе под нос и тяжко вздыхал.

— Отец возвращается без настроения. Видимо, и сегодняшний той у Чары-ага ему не пришелся по вкусу, — заметил с улыбкой Эсен, и обратился к вошедшему отцу:

— Ты уже вернулся, отец?

Яшули ничего не ответил. Джерен-эдже взглянула через плечо на мужа и нахмурила брови.

— Не было и не будет такого тоя, который бы понравился твоему отцу.

— Э, ты-то хоть помолчи, занимайся своими делами!

Произнеся это, Мейлис-ага скинул халат, бросил его на диван. Стянул с головы тельпек и стал обмахиваться им.

— На тое полное изобилие. Не жалеют средств. Вот и сегодня не один котел с шурпой дымится во дворе, и дограмы[5] так много, что кажется будто верблюд случайно зашел в комнату и присел отдохнуть, даже из окна видно. Но… не в этом дело… — горестно вздохнул Мейлис-ага, махнув рукой.

— Ну в чем же дело тогда? — поинтересовалась жена. — И не стой столбом, пройди в комнату, да причешись, а то волосы спутались как у больной козы.

— Может мне и постричься еще? — ехидно спросил Мейлис-ага.

— Почему бы и не постричься под бритву, зачем теперь тебе эти волосы, ведь ты уже носишь тельпек и длинный халат!

Мейлис-ага, глубоко вздохнув, прошел к дивану и тяжело опустился на него. Напротив него у стены стоял шкаф с зеркалом, в котором яшули видел себя в полную величину. Длинные спутанные волосы с густой проседью, действительно, не очень-то украшали его маленькое скуластое лицо. В тельпеке лицо делалось более узким, поэтому Мейлис-ага с удовольствием его носил.

"Да, природа явно меня обделила и ростом, и фигурой. Вон Мерет-ага, Бегли-ага, Бегджан-ага всю жизнь горбились на тяжелой работе, а они ходят, ну как стройные тополя. А я, их ровесник, не знающий за всю жизнь особенных лишений, а все равно… замухрышка! Э-э… — с досадой думал Мейлис-ага и снова безнадежно махнул рукой. Не замечая, что за ним исподволь наблюдают сын и жена, яшули вновь ушел в свои грустные размышления. "Дело не в том, что я мал и неказист… Когда я работал в министерстве, и тогда был таким же! Но как встречали меня, как искали случая мне угодить, за честь считали пожать руку, без конца слышал приглашения домой. Вах, все хотели моего присутствия! А теперь… Те же люди, а стали ко мне другими с тех пор как я ушел на пенсию…"

Сын догадывался о состоянии отца. Такое настроение было у отца не впервые. Каждый раз отец возвращался мрачным из гостей, словно чернел лицом, кривил рот в хмурой усмешке. А празднества на их улице были частыми, и Мейлис-ага каждый раз отправлялся с надеждой, что вдруг его начнут принимать с тем почетом, о каком он втайне мечтал. Но каждый раз его постигало разочарование. Вот и сегодня произошло то же самое.

Эсен, изображая озабоченность за отца, спросил серьезно:

— Отец, что тебя так обидело на тое? Что ты сидишь сам не свой?

Мейлис-ага с хрипотой в голосе ответил:

— Обидно, сынок. Но, боюсь, что ты не поймешь меня правильно, а мне очень обидно… Готов биться о стену головой с досады, разве что умереть не могу…

— Вий, бог с тобой! Послушайте, что он такое говорит?!

— Гм, ну что ты раскричалась? Не рассмотревши броду, лезешь в воду, ты сначала разберись в чем дело, а потом уж причитай!

Джерен-эдже прижала руку ко рту. Она встревоженно глядела на мужа. Только взрослый сын, догадываясь о причине гнева отца, оставался спокоен и продолжал допытываться:

— Ну от чего же такое отчаяние, отец?

И Мейлис-ага начал рассказывать:

— Пришел я. Стою в тени тутовника, словно кол, воткнутый для ишака. Стою несколько минут. Никто будто меня не замечает. Если не замечают, зачем звали? Ну зачем? Да просто я понял, что эти все той устраивают, чтобы побольше подарков заполучить. А я, пенсионер, какой ценный подарок могу приподнести? Никакой. Вот и не обращают на меня внимания. Как я раньше-то не додумался, конечно, дело все в подарках!

Мейлис-ага все больше убеждал себя и уже твердо поверил в это. Он ясно вновь представил картину, как стоял одиноко в тени тутовника и от жалости к себе нахмурился еще больше.

— Ведь не первый такой той я за свою жизнь посещаю. Когда работал, так почитай, всю республику по два раза объездил, от городов до сел. И не такие обеды видел! Мне навстречу выходили, оказывали всякие почести… А эти?!.. Гм… Проходят мимо, ну как мимо собаки паршивой! Разве это порядок? От стыда ты готов провалиться сквозь землю, а всем хоть бы хны! Я уж было