На коне бледном - Энди Марино

идет на следующий день после этого на работу, и все люди – все эти строители, электрики и сварщики – хлопают его по спине и осторожно сочувствуют, уважительно вздыхая, что он пришел на работу, типа: «Вот как он справляется, Большой Том Ларкин». Верят, что снаружи он хранит стойкость, пытаясь скрыть свое эмоциональное смятение. Пытается жить дальше, сукин сын. «Дайте ему вздохнуть спокойно!» Но что бы они точно не заметили – просто потому, что у него всегда был такой образ, – так это то, что на самом деле он бы ничего не почувствовал. Он пошел бы на работу после нашей возможной смерти не для того, чтобы не сойти с ума дома, не заглядывать в наши спальни и не рыдать, он пошел бы на работу, потому что сегодня рабочий день и ему надо туда идти.

– А если ты к нему напрямую обращался, что он делал? – спрашивает Аша.

– Представь, что кто-то притворяется, что смотрит на тебя, но на самом деле его взгляд проходит как бы сквозь тебя, за твое плечо… – Ларк смотрит немного в сторону, позволяет глазам расслабиться, так что одна из картин Бетси становится размытой, – и тогда я могу кивнуть, когда это уместно, а когда мне надо сказать что-то минимальное, чтобы это считалось человеческой реакцией, мой рот чуть шевельнется. Иногда он вообще ничего не говорил, и тогда мы просто научились вообще не начинать с ним разговаривать. – Он качает головой. – Представь, что смотришь на стены больше и чаще, чем на собственных детей. Иногда мне хотелось, чтобы он просто меня ударил, понимаешь? По крайней мере, тогда я бы знал, что сейчас происходит.

Аша сверлит его темными глазами:

– А как насчет всех тех житейских мелочей, с которыми приходится иметь дело, когда у тебя есть дети? Ну, предположим, сын упал и ободрал колени.

Ларк пожимает плечами:

– Я всегда знал, где были пластыри.

– Болезни?

– Я сам понял, что делать. Каждый раз, когда у Бетси поднималась температура, не было такого, чтобы отец усаживал меня перед собой и говорил, что я должен о ней позаботиться, потому что ему нужно уехать. Нет, его просто не было рядом, поэтому я ездил на велосипеде в магазин, покупал куриный суп и пытался заставить ее поесть, потом укладывал ее в кровать, когда ей хотелось побродить по дому, измазав пальцы краской, и не спал всю ночь, разговаривая с ней, когда она несла какую-то чушь о лошадях и коровах.

Взгляд Аши скользит по стенам и останавливается на картинах Бетси.

– Она рисовала это ребенком, – говорит Ларк. – Точнее, это было примерно в то же время, когда я встретил тебя в Ист-Виллидж. Я сбежал сразу после средней школы, когда Бетси было пятнадцать, а мне восемнадцать.

– Почти двадцать лет назад, – чуть слышно шепчет она.

– Я не мог дождаться, когда вырвусь отсюда, к чертовой матери, – говорит Ларк. – Я довольно предвзято думал о городе. Сказал себе, что с ней все будет в порядке. Он ведь не применял к ней физического насилия или чего-то в этом роде, верно? Я объяснял себе это миллионом разных способов, в основном потому, что иначе поступить не мог. Это не было мучительным решением. Я просто ушел. – Он замолкает. – Я оставил ее здесь одну. С ним. И я не возвращался целых три года, потому что был эгоистичным куском дерьма, и…

– Ларк…

– Я боялся, Аша. Я знаю, это звучит наивно и неубедительно, но когда я впервые попал в город, для меня это было волшебное время. Копался в мусоре днем, работал всю ночь, два года жил в этом дерьмовом притоне в Бушуике, где воняло, как будто случилась протечка газа. А потом мы вдруг продали мою первую работу за такие деньги, которые я в жизни никогда не видел. Я был поглощен своими делами. И я боялся, что если вернусь сюда, это разрушит царящее вокруг волшебство и я снова окажусь с ним в этом странном кошмарном мирке. Человек, которым я стал в городе, был бы просто уничтожен человеком, которым я был до этого. Все бы просто исчезло. Под всем я понимаю свою работу, имя, которое я себе создал, окружающий меня мир. Тебя. Все бы. Просто. Исчезло.

– Знаешь, – говорит Аша, – у де Лауррентиссов все еще хранится та твоя работа. «На грани срыва». А они известные спекулянты, так что то, что она до сих пор там стоит, многого стоит. И я всегда знала, сколь ты ценен. – Она качает головой. – Прости. Продолжай.

– В день, когда мне исполнился двадцать один год, я проснулся незадолго до утра у кого-то на чердаке. Мое сердце бешено колотилось. На улице шел дождь – мост Куинсборо за окном казался смазанным и постапокалиптическим. Каким-то мостом Фрэнсиса Бэкона. А еще я не помнил, что делал прошлой ночью…

– Таблетки, – авторитетно заявляет Аша.

– Ну да, но я имею в виду, что не помню, какие именно. Все, что я знал, что мне нужно было вернуться в Бушуик. Когда я ехал в такси, уже взошло солнце – после той распродажи я начал пользоваться такси, – и когда я вернулся домой, то увидел, что у меня куча пропущенных звонков от Круппа. У меня было дикое похмелье, и потому я ничего не понял из этих сообщений, но позже узнал, что он был пьян в стельку и просто что-то бессвязно лепетал. Так что я перезвонил ему, и вот тогда я узнал нечто новое… Мы с Бетси не разговаривали уже целую вечность, а в городе все происходило одно за другим, так что толком я ничего не знаю. Как я уже сказал, я был слегка не в сети. Первые несколько месяцев Крупп навещал ее каждые несколько недель, покупал продукты, помогал. Потом это прекратилось, и он просто приходил к ним, чтобы убедиться, что они оба все еще живы. Он проведывал их каждые пару недель, проверяя, что ничего сумасшедшего не происходит. Меня вполне устраивал статус-кво, Крупп упоминал, что с ними все в порядке, что Бетси заперта в доме, но точно жива, и все такое. Я понимаю, это звучит бессердечно, но ты ведь помнишь все то бешенство, что царило вокруг нас в те дни. Казалось, что здесь идет совсем другая жизнь. Я едва мог ее вспомнить, порой мне казалось, что ее прожил кто-то совсем другой. Для меня это просто Пропавший год… Короче, так продолжалось несколько лет, до того звонка в мой день рождения. Крупп рассказывает мне, что Бетси ночью