Только дальний свет фар - Илья Мамаев-Найлз

Он хотел увидеть ее, нащупать ее внутри себя. Что такое эта тень? Сколько раз он спрашивал себя. Что это? Что это? Это было что-то большее, чем он. Его тяга. Ему хотелось видеть свет, но эту тень он испытывал изо дня в день. Эту тягу раствориться, познать пустоту. Найти в ней дно, стенки. Люк наружу. Вокруг лежали храпящие тела. Яну казалось, что они мертвы. Что он тоже мертв, а Леший выбрался и теперь жив.

На неделе они сыграли в дурака на освободившийся матрас. Выиграл толстый мужик, имени которого Ян не знал. Он никогда не разговаривал, но наутро счел своей обязанностью проинформировать всех, что не помнил, когда в последний раз спал так мягко.

Теплицу успели собрать до заморозков. Осталось провести шланги, установить распылители, стойки, но электричество уже было подключено, и с курилки виднелось желтое зарево. Будто солнце заперли под колпаком. Ян курил, глядя на него вместо черноты ночи, и не мог не находить это красивым.

— У меня есть сын, — сказал Мамай.

— Я помню. Ты говорил.

— Ему уже лет восем должно быть.

— Ты говорил — десять.

— Десять? Нет. Не может быть десять. Максимум девять. Точно не десять.

— Ладно.

— Не может быть десять. — Мамай считал на пальцах, которых у него был полный комплект, и, соответственно, у него вроде как имелось все, что нужно, чтобы прийти к верному ответу, однако этого оказалось недостаточно.

— Когда у него день рождения? — спросил Ян.

— Что? День рождения? Тебе какое дело?

— Я просто поддерживаю разговор.

— Думаешь, я не знаю, когда у моего сына день рождения?

— Нет. Я вообще об этом не думал.

— Он родился в первый месяц лета. Улицы были в тополином пухе. В воздухе летали все эти хлопья. Как снег, только теплый. Летний. Я всегда ему завидовал. Думал, у него будет летняя жизнь. Знаешь? Как с Новым годом. Я думал… А, без разницы, что я думал.

— Что ты думал?

— Без разницы. Говорю же, без разницы. Нахуй мои мысли. В них нет ничего хорошего. Нахуй тебе не нужны мои мысли.

Шел снег. Глаза не различали в темноте бесконечные узорчатые снежинки. Можно было только почувствовать, как что-то падающее жжет кожу.

— Не может быть десять. Знаешь, кто бы точно сказал, сколько ему лет? Он. Ему всегда хорошо давалась математика. Таблица умножения. — Мамай качал головой: — Пятюсем, семудевять, триждыпять. Моментально. Сразу. Ответ. Сразу. Как калькулятор. Быстрее, чем калькулятор. Моментально отвечал.

— Далеко пойдет.

— Что?

— Пацан твой. Далеко пойдет.

— Дальше меня уж точно.

— Ты его любишь. Это уже больше, чем достается многим.

— Люблю? Конечно, люблю. У меня больше ничего нет. Если бы не он, меня бы уже не было. То есть как человека. Я засыпаю и представляю, как он на меня смотрит. Ничего не говорит. И я ничего не говорю. Он смотрит на меня, а я смотрю на него. И тогда засыпаю.

Ян закурил еще одну сигарету.

— У тебя есть такое? — спросил Мамай.

— У меня нет детей.

— А жена? К которой ты хотел сигануть? Ты видишь ее? Она смотрит на тебя?

— Я вижу кого-то, когда закрываю глаза. Но я не знаю, она ли это на самом деле. Все черты меняются. Или мне так кажется. Мне кажется, я не видел ее даже тогда, когда смотрел на нее глазами. Может, это все фигня, бессмыслица, но так мне кажется. Я никогда ее не видел. Может, тогда ее и нет. То есть для меня.

— Нет. Это хуйня. Нет. Я говорил, нахуй тебе не нужны мои мысли. Не думай мои мысли. Она есть. Смотри на нее. Смотри. Пока ты ее видишь, она есть. Пока она есть, ты тоже есть. Это очень легко — не стать. Гораздо тяжелее быть. Будь. Будь. Для тех, кто будет, есть будущее.

Хозяин перестал ездить с ними на стройку после того, как все основные работы были закончены. Снова вернулись надсмотрщики и еще пара инженеров, которые занимались проводкой. Те говорили мужикам, что нужно перетащить или присверлить, но все важное делали сами.

Мамай с Яном взяли бочку из фуры и потащили ее в предбанник, останавливаясь на перекуры. Мамай спрятался за синим контейнером и достал телефон.

— Откуда он у тебя? — спросил Ян. После его побега у всех отобрали телефоны и вернули только Димасу.

— С инженером договорились.

Мамай потыкал в кнопки, потом повернулся к Яну.

— Ты че, еще настроен бежать?

Ян кивнул.

— Когда?

— Я скажу когда. Скоро.

Через пару дней они выгружали металлические стойки и носили их в ангар. На обед давали похлебку, которая, судя по запаху из кастрюли, планировалась как щи. Пар от нее был видимым и летел сквозь очередь, как призрак.

— Теперь бежим, — сказал Мамай Яну на ухо, сдавив ему кисть.

Узбеки сидели поодаль и ели бутерброды. У них не было оружия. Обычно они просто кричали, и этого было достаточно. Мамай пошел в обратную сторону походкой человека, который идет отлить. Ян сделал так же.

— Э! — крикнул Димас. — Вы куда?

Они молча двигались дальше.

— Э!

Ян с Мамаем зашли за утес холма и побежали. На середине Ян поскользнулся на глине, упал, и у него хрустнуло колено. Он не почувствовал боли, но ноги стали двигаться странно, будто решили, что сейчас самое время потанцевать.

На дорогу выехал минивэн, открылась дверь, и чья-то рука замахала внутрь. Мамай залез первый.

— Блять, — сказал Ян. Теперь боль дошла и была зверской.

— Дверь, — сказали спереди. — Дверь.

— Дверь, — сказал Мамай.

Земля летела перед Яном Трояновским. Он чувствовал, как она дышит ему в лицо и на пульсирующее колено.

— Да ебаный в рот, — сказал водитель — Закройте дверь. Сука.

Ян дернул за ручку, выезжающая дверца потянула за собой, развернув его туловище, и колено хрустнуло снова.

— Блять! — крикнул Ян и, выдохнув, сказал: — Пардон.

Никто не ответил. Они ехали в тишине. Колено постреливало и пульсировало так, будто в нем билось сердце.

База располагалась на узком озере между пухлых скалистых сопок. Новые деревянные домики выходили окнами на травянистый холм. С кустов и берез опала листва, и на их голых стволах остались только желтые шапки.

Небо серело всегда, всюду, будто не существовало больше космоса. Будто вся жизнь была только здесь, и облака опускались туманом и размывали очертания домов и колючих кустов. Они высохли, но, что ни тронешь — камни, опавшие листья, стены, почву, фургон, сам воздух, этот потяжелевший ветер, — все было мокрым. Трава