Вскормленная - Мелисса Бродер

Теперь я замолчала. Адив оставался в ванной. Мириам взяла бокал, глотнула воды. У нее кровоточила кутикула, и на меня Мириам не смотрела.

– Позволь тебя спросить, – продолжала миссис Швебель, – ты ненавидишь себя? Потому что иной причины я не вижу, чтобы встать на сторону чужих против своих. Мне кажется, что да. Ты ненавидишь себя, по-другому быть не может, иначе зачем тебе идти против своего народа?

– Не знаю, – ответила я. – Может быть, и ненавижу. Но я знаю, что вопрос этот сложнее. Я просто хочу знать, что правильно, что правда о происходящем в этой части света. У меня чувство, что я этой правды не знала и не знаю.

– А нашу семью ты ненавидишь? Нас?

– Конечно, нет! Конечно, нет у меня никакой ненависти, мне очень радостно у вас. Я благодарна, что меня приняли. Мне нравится, как вы готовите, нравится ощущение этого дома и как вы мне оказали гостеприимство как еврейке.

– Может быть, это было глупо – принять тебя вот так с распростертыми объятиями. Ты решила, что так и надо. Ты думаешь, что Израиль – это такая идея, которую можно вертеть так и сяк. Но ты не знаешь, что было, когда он не существовал, когда нигде, никакой родной земли не было для евреев. Как ты себе представляешь тогдашнюю жизнь? Нет, я думаю, ты не можешь не ненавидеть себя. Более того, ты наверняка ненавидишь и нас.

– Нет, – сказала я. – Это не так, я не ненавижу вас. – Набрала в грудь воздуху, потом ладонью накрыла руку Мириам – ту, что кровоточила. – Я полюбила вас с того самого дня, как увидела, – сказала я, глядя миссис Швебель прямо в глаза.

Мириам вытащила руку из-под моей, и я тут же поняла, что не надо было мне этого делать.

Это было не то, что я планировала. Я проявила храбрость, но не мне тут надо было быть храброй. Я храбро выступила в чужой семье, на чужой территории, не на своей. Я предъявляла права на ту, которая не хотела, чтобы на нее предъявляли права. И храброй я была на липовых условиях. Своей матери я бы никогда ни слова о Мириам не сказала.

– Я думаю, вам следует уйти, – сказала миссис Швебель.

– Простите, – ответила я. – Простите меня, пожалуйста.

Я чувствовала, как подступают слезы. Мириам ни слова не сказала в мою защиту, но я не знаю, каких слов могла бы я от нее ожидать. Будь я на ее месте, я тоже не знала бы, что делать.

Мистер Швебель встал из-за стола. Аяла вышла из кухни вслед за ним.

– Вы испортили шаббат, – сказала миссис Швебель. – Я снова вежливо вас прошу: будьте добры уйти.

Мириам наконец посмотрела мне в глаза.

– Я очень, очень прошу прощения, – сказала я ей, потом посмотрела себе на руки.

От ее пальца на моей ладони остался крошечный мазок крови, размером с ресничку.

– Уйди уже, – ответила Мириам.

Глава шестьдесят четвертая

По дороге домой от Швебелей я проезжала барбершоп. Притормозив, я выглянула, потом припарковалась и вышла.

– Хочу очень короткую стрижку, – сказала я парикмахерам.

Их было двое, оба красивые ребята, темноволосые и темноглазые. Один был высок, из-под очень низкого V-образного выреза футболки выглядывали хорошо развитые грудные мышцы. Второй был на пару дюймов меня выше, с густыми курчавыми волосами и банданой, как у футболиста. Оба сильно пахли одеколоном, каким-то с пачули.

– Да ни за что! – сказал который с вырезом. – Вы с ума сошли! Такую красоту губить!

– Только подровнять, и будет отлично, – поддержал футболист.

– Вам клиент нужен или нет? – спросила я.

Тот, что с вырезом, фыркнул, прокашлялся.

– Ладно, что уж. Садитесь.

Он показал на парикмахерское кресло перед собой и дважды щелкнул ножницами.

– Так какую именно стрижку вы хотите?

– Не такую, как у вас.

У него была стрижка типа под Цезаря: очень короткие волосы зачесаны вперед в зачаток челки.

Он не улыбнулся.

– Хотите их оставить подлиннее? – спросил он. Давайте сделаем длоб? Это длинный боб, сейчас очень модно.

– Нет.

Я вывела на экран телефона фотографию двух оставшихся «Бисти бойз» и показала на Ад-Рока.

– Вот так сможете?

Я себе представила, как Мириам меня хватает за загривок, и как эта волосня будет ощущаться в ее пальцах. Представила себе, как она меня за уши тащит к собственной промежности и убирает вихор со лба, пока я ее лижу.

– Могу, конечно, – ответил он.

Но не шевельнулся.

– Окей, так сделайте.

Закрыв глаза, я ощущала, как его руки прочесывают мне волосы, потом отделяют часть их направо и расчесывают. Когда я открыла глаза и посмотрела в зеркало, еще ничего не произошло. Волосы были такими же. Но я, глядя в собственные глаза, почувствовала, будто я уже меняюсь и на меня смотрит другой человек.

Он быстрыми движениями провел ножницами вокруг моей головы, и я увидела, как мои длинные завитки падают на пол. Но я уже чувствовала, что это чьи-то чужие волосы, не мои. Мне представилось, будто это пейсы рабби Йехуды-Лива бен Бецалеля.

Снова закрыв глаза, я стала слушать гудение электрической машинки, а про себя мычала «Осех шалом» – старую версию, которую знала. Ощущая дикий прилив.

И продолжала ее мычать, когда садилась в машину. Прошло уже несколько минут, как парикмахер кончил меня стричь, но сожалений у меня не было. Из зеркала на меня смотрела сексуальная женщина с лисьей физиономией. Мне понравилась моя длинная шея. А не похожа ли я на картофелину? Нет, голова отличной формы.

Я завела машину, снова посмотрела в зеркало и увидела у себя за спиной перелив цветов: розовый, синий, желтый, зеленый. Обернулась и посмотрела на заднее сиденье.

– Что за черт?

Там, как будто она была со мной все время, да и сейчас решила сопровождать, лежала та самая глиняная фигурка.

Глава шестьдесят пятая

Первая мысль была – выбросить ее в окно, но нет. Что, если она вернется, как зомби в «Дышащих»?

Я решила, что ее сожгу. Купила в «Севен-илевен» зажигалку, но, видимо, глина оказалась несгораемой. Я только руку себе опалила.

Тогда я решила нагреть ее до смерти в микроволновке, но когда приехала домой, взяла ее вместо того с собой в кровать. И лежала на своих грязных простынях рядом с ней и плакала. А она пахла детской присыпкой.

Не знаю, плакала я по Мириам, или от странности, что снова нашла эту фигурку, или по отсутствующим волосам.

Сердце твое ранено