Одиночество и компания - Чарли Дайрофф

крис [13:13]

шта?

это шутка такая?

ли [13:13]

нет, лол

серьезно

крис [13:13]

вау

ок

вижу, ты и правда решила разнообразить жизнь

молодец

ли [13:13]

ты о чем лол

крис [13:13]

просто не ожидал, что ты из таких

кто готов раздеться перед толпой незнакомцев

хахаха но вперед, ли!

О чем он вообще? Позировать само по себе уже страшно. Быть в центре внимания. Но позировать голой? Я смеюсь, и тут в дверь стучит преподавательница. Говорю «войдите», и она заглядывает в дверь.

– Готова? – Длинный локон выбился из-под заколки. – Ой, прости, я слишком рано!

– Да нет, я готова, – говорю я. И думаю: готова покончить с этим.

Она опять смотрит на меня, склоняет голову набок и дружелюбно спрашивает:

– Ты уже позировала раньше?

– Нет, – говорю я и быстро добавляю, в основном для себя: – Но уверена, что все будет в порядке.

– Ой, прости, это моя вина! Надо было объяснить подробнее. Ладно, просто надевай халат и выходи, как будешь готова. Я включила обогрев студии, чтобы ты не замерзла. Начнем с двух или трех коротких поз, чтобы дать тебе время привыкнуть. Скажем, минут на семь. Как тебе? И я выберу позы попроще, чтобы тебе не слишком волноваться. Так пойдет?

Киваю.

– Да, и можешь оставить одежду здесь, никто не украдет.

Снова киваю. Она ласково улыбается и закрывает за собой дверь, а я остаюсь сидеть и киваю снова и снова, как будто у меня системный сбой, как будто не могу остановиться. Киваю и стискиваю зубы, стараясь не паниковать. Все хорошо, хорошо, думаю я, а пульс учащается.

Крис был прав. Как я могла упустить то, что явно всем известно? Пытаюсь выровнять дыхание. Инстинкт велит бежать в коридор, на улицу, мчаться домой без оглядки. Кто вообще готов раздеваться, чтобы другие его рисовали? Кто любит рисовать голых людей? Что со мной не так, если меня тошнит от одной мысли об этом?

Последние несколько месяцев научили меня как минимум тому, что я – наименьший общий знаменатель недоразумений. Это я не знаю, как себя вести, как реагировать, как жить за пределами Программы, лаборатории, за пределами моего персонального исследовательского туннеля.

Вот почему я стала играть в эту игру, напоминаю я себе, – чтобы попадать в ситуации, которые с нормальными людьми случаются сами собой.

Сглатываю и заталкиваю правду подальше. Потому что знаю: пусть каждая клетка тела требует бежать, я должна остаться. Это моя работа.

Быстро стягиваю одежду, бросаю кучей на полу и заворачиваюсь в халат. Он вдруг кажется невероятно тонким. Зажмуриваюсь и выхожу в зал, где преподавательница что-то тараторит и ведет меня в ту же комнату, где я была в прошлый раз, только теперь все в тумане. За буханьем сердца в ушах я едва слышу ее голос.

– Помни, самая сложная часть – держать позу. Просто постарайся отключиться, если сможешь. – Ее серьги с перьями качаются на ходу, мы входим в комнату. – В худшем случае, если уж приспичило пошевелиться, вернись потом в изначальное положение.

Иду за ней на середину зала, где установлен черный помост с раскладным стулом. Преподавательница накрывает стул белой простыней и кивает мне, командуя снять халат.

Мгновение я размышляю, смогу ли. Но потом руки начинают двигаться сами собой. Развязывают пояс и передают халат женщине. Тело пылает жаром. Голая задница садится на крахмальную простыню.

– Хорошо, отлично, скрести ноги, – велит преподавательница.

Нога послушно ложится на ногу.

– Сдвинься левее.

Плечо реагирует на команду, наклоняясь влево.

– Подними руку вот так.

Рука поднимается.

– Голову назад.

Голова откидывается.

– Хорошо, идеально, вот так и сиди. Я скажу, когда пройдет семь минут.

Она запускает таймер, и краем глаза я вижу, как она сдвигает маленький обогреватель, направляя в меня поток теплого воздуха. Он овевает все части тела, и они ему рады. Части тела не мои, но связаны со мной.

Смотрю поверх голов учеников, которые начали рисовать. Внутри поднимается мазохистский импульс и зовет назад в тело, приглашает почувствовать все уколы от взглядов, которых лучше бы не было, от взглядов, изучающих изгиб моего позвоночника, мои бедра, округлость моей груди, затвердевшие соски, торчащие у всех на виду. Нужно же прочувствовать это все, даже если будет ужасно, да? Прочувствовать, каково это – быть человеком, на которого смотрят. Прочувствовать, как человек становится объектом.

Но включается инстинкт самосохранения, и я гоню мысли прочь, куда-нибудь в счастливое место, если только придумаю такое. Заставляю себя думать о подкасте про самую маленькую в мире лягушку. Представь себе эту лягушку, требую я. Пара попыток, и вот она у меня в голове. Ничего не подозревает о фурах и небоскребах. Просто маленькая лягушечка, занятая своими делами.

Так, ладно, следующая мысль, что дальше. Крис рассказывал, как нарисовал смайлик на большом пальце и надел сверху малину – как шляпу. Вот, хорошо.

Мысль о Крисе приводит к вопросам, где он сейчас, чем занимается, почему ему нравятся бородатые козы. Интересно, как он попал в этот проект и знает ли, что значит быть одиноким.

Думаю об одиночестве: как бы оно выглядело, если бы его можно было увидеть, – если бы оно, скажем, проступало синевато-лиловыми пятнами на коже или понижало голос на октаву. Было бы легче, если бы можно было физически его отследить? Если бы одинокие люди медленнее ходили или безостановочно чихали?

Минуты тянутся, и я размышляю, поможет ли все это Вики понять, каково жить в теле, чувствовать себя одновременно видимой и невидимой, когда столько идей и эмоций спрятано под плотью и костями.

В конце концов я уже просто считаю, какой длины были бы тротуары Нью-Йорка, если их всех сложить в одну прямую линию, и тут на стуле позади меня кто-то закашливается, и волосы на руках снова встают дыбом, напоминая, что я все еще голая, все еще на виду у всех, и меня накрывает волной тошноты.

Художники смотрят на меня, изучают меня примерно так же, как мы с Машей смотрели на людей в комнате наблюдения. Он, конечно, учил меня относиться к каждому проекту как к человеку, замечать все его части, но мы все равно видели в этих людях только средство для достижения цели. Исследования.

Сколько я видела онлайн или живьем людей, которые не хотели, чтобы на них смотрели? Или хотели, но чтобы в них видели людей, а не эксперимент? Могут ли ученые и художники на этом и застрять – так и воспринимать мир, отстраненно? Может, потому столько всего и кажется мне чуждым?

Лучше